В дверь позвонили, когда мы с Митей уже почти год жили вместе.

— Кира! — крикнул Митя. Он был на кухне, я работала за ноутбуком в комнате. — Это кто еще в такое время? Ты что-то заказывала? — Он сунул голову в комнату, поднял на меня белесую бровь, но я только покачала головой, пожала плечами, и он пошел открывать.

Я не поняла, кто пришел, решила, кто-то из соседей или из ЖЭКа, или перепутали дверь. Прислушалась — так и есть, кто-то ошибся адресом:

— Да нет же, я уже пять раз вам повторил, такая тут не живет, — с досадой объяснял кому-то Митя, а женский усталый голос продолжал пыхтеть ему в ответ, что все совпадает.

— Я вас уверяю, что этого не может быть! — закипал он. — Ну в самом деле, ну какая Николетта Викторовна? Нет у нас таких и никогда не было, до свидания, девушка, идите и разбирайтесь, для кого это ваше извещение! — Митя распалялся все больше, ему не нравилось, когда кто-то вторгался в его пространство и особенно — в его время. — Да, я все вижу, адрес, улица, квартира, да-да, у вас ведомость, в ведомости печать, но Николетты Викторовны тут отродясь не было! Повторяю вам еще раз — такая тут не живет. Не! Живет! — отчеканил он.

Я поднялась, вышла к двери, тихонько взяла его за плечо и сказала уставшей девушке:

— Николетта Викторовна — это я.

Мальчика звали Николай. Никаких девочек в семье не планировалось и не могло быть. У мамы и папы был мальчик. Он был лучше всех. Других детей в семье не было. И даже после того, что случилось, их не должно было быть никогда. Но когда обстоятельства подвели, а может, досадная нелепая слабость сложилась таким образом, мама долго молчала, а потом сказала, что терять сразу двоих детей она не может. И девочка осталась.

Папа сам пошел регистрировать новорожденную дочь. Мама была еще в роддоме, с девочкой не все было просто. Когда папу спросили, как зовут его ребенка, он не мог сказать ничего другого. Его ребенка звали Николай. Он так и сказал, и тут же испугался. Ужаснувшись и проглотив подступившую боль, на мгновение перекрывшую дыхание, он попытался исправиться:

— Нико…

— Николетта? — Быстро подхватила не в меру бойкая сотрудница загса. — Какое прекрасное имя! Очень модное сейчас. Вашей девочке очень повезет в жизни с таким именем!

Когда растерянный папа вернулся и показал маме свидетельство о рождении, она внимательно прочитала имя, записанное в официальном документе с печатью, потом посмотрела на папу и твердо сказала: «Ни за что». Ни разу в жизни она не назвала девочку Николеттой. Или хотя бы Никой. Несколько недель девочка оставалась совсем без имени. Все это время мама пристально рассматривала сморщенную, слабенькую и очень маленькую дочь, а потом назвала ее Кирой.

— Николетта Викторовна? Николетта?! Викторовна? — бушевал Митя, рысью бегая по кухне. — Ты серьезно?

— Абсолютно, — кивнула я.

— И как это могло получиться?

— Что именно? Что я ненавижу собственное имя?

— И это тоже! Но для начала я хотел бы узнать, как это могло случиться?

— Меня так назвали. Родители.

— Да не это! Почему я до сих пор об этом не знал?

— Потому что ты ни разу не смотрел в мой паспорт. И не брал выписку из домовой книги. За границу мы не летали. Квартира съемная. Квитанции я оплачиваю в личном кабинете. — Я пожала плечами. — Как-то так и получилось.

— Но на работе? У тебя даже на бейдже написано «Кира Павлова»!

— На работе меня ценят, прощают слабости и удовлетворяют редкие просьбы.

— Это не маленькая редкая слабость, Кира! Это вообще не слабость, знаешь ли! — Он подскочил как ужаленный и заметался по кухне еще быстрее. У меня зашумело в ушах. — Это уже смахивает на...

— На что? На кражу личности? Я ничего не крала. Завтра можешь зайти в отдел кадров и попросить мое личное дело, там тоже черным по белому написано, что я — Павлова Николетта Викторовна. Но да, все называют меня Кирой. Меня вообще почти все знают только как Киру. Всем мои статьи подписаны Кирой. Мне так комфортно, Митя. А всем вокруг важно, чтобы мне было комфортно. Если мы про работу. Кроме отдела кадров, начальства и юротдела про Николетту Викторовну никто и не знает. И я бы хотела, чтобы так оставалось и дальше.

Он помолчал, пожевал губу, посмотрел на меня и сказал уже нормальным голосом без взвизгов на повышенных тонах:

— Тебя прямо так и назвали?

— Прямо так, — кивнула я, сходила в комнату, принесла паспорт и протянула ему.

— Очуметь, — сказал он, внимательно рассмотрел первую страницу, полистал зачем-то все остальные и вздохнул. — Пум-пум-пум… Имечко, конечно, м-да… Больше подошло бы цирковой лошади.

Он хихикнул. Я сделала вид, что не заметила. Что мне все равно. Что мне не обидно. Я привыкла. Я была самой высокой в классе лет с восьми. Когда мне было шестнадцать, меня звали в модельное агентство, но я не поверила тем людям, даже когда их директор встретился с моей мамой и попытался ее уговорить.

Я испугалась того, как они на меня смотрели.

Дети в школе дразнили меня лошадкой. Не знаю, почему не жирафом. Но в любом случае это было гораздо приятнее восхищенных взглядов и комплиментов. С обидами и оскорблениями я справлялась легче, чем с комплиментами. Обидные слова меня не удивляли. Мне было привычнее, когда меня игнорировали, а не когда мной любовались. От восхищений мне сразу же хотелось сбежать. Так что «дылда», «лошадь» и «каланча» были нормальной историей. Когда большой человек из департамента в прошлом году назвал меня на торжественном итоговом собрании «врачом высочайшего уровня», кто-то из коллег хихикнул. Возможно, это был и Митя. Митя позволял себе подобные шуточки в мой адрес. Я никогда на него не обижалась.

— Рада, что ты меня понимаешь, — спокойно ответила я ему. — Имя ужасное, и я всегда его ненавидела. Я все детство и весь пубертат мечтала только о том, как я его поменяю. Как только мне исполнится восемнадцать. В тот же день. Побегу и поменяю.

— Почему восемнадцать, а не четырнадцать? Вроде же можно с четырнадцати? Паспорт же в четырнадцать дают?

— В четырнадцать надо согласие родителей. Мама ни за что бы не согласилась.

— Но она же сама всегда называла тебя Кирой! Никогда по-другому! Не Никой, не Викой, не как там еще… Леттой? Я никогда не слышал, чтобы тебя звали по-другому. Твоя мама никогда не называла тебя Николеттой.

— Не называла. — Я кивнула. — Меня никто так не называл. Я для всех была Кирой. Николетта оставалась в официальных бумажках, справках и документах, в которые все равно никто никогда не заглядывает. Но маме льстило, когда я получала красный диплом или аттестат с отличием, и на сцену вызывали не Киру, а Николетту. В такие моменты она мной гордилась. Эта Николетта Викторовна была… не знаю, достижением, знаком отличия. Ее надо было заслужить. Надо было к ней стремиться и стараться. Она выдавалась мне по особым случаям. А я ее ненавидела. И до сих пор ненавижу до такой степени, что изо всех сил стараюсь запрятать подальше и вообще не вспоминать, что меня так зовут. Так что прости за то, что не рассказала тебе раньше.

— Если ты так ненавидишь это имя, то почему до сих пор его не поменяла? Сейчас же тебе согласие родителей не нужно. Так возьми и поменяй! Ты же взрослая!

— На что поменять? На Киру?

— На Киру.

— Не хочу. — Я старалась не смотреть на него, уставилась в стол и обводила пальцем квадраты на скатерти. — Менять на Киру — это как-то очень уж шило на мыло. Кира? Она ведь на самом деле и есть фальшивая Николетта.

— Ой, да что за бред! — Он плюхнулся на стул напротив и взял меня за руку. Он не злился. Это было важно. — Что ты придумываешь? Какая вообще разница? Ну не хочешь на Киру, поменяй на другое имя!

— На какое? — Я подняла на него глаза.

— Да хоть на какое! — фыркнул он. — На Дашу, на Сашу! Да хоть на Глашу! Просто возьми да поменяй!