Читаем отрывок из нового романа Евгения Водолазкина

Фото: АСТ/ «Редакция Елены Шубиной»

Из материалов дела.
Тимофей Гребнёв, 80 лет.
(текст загружен Иван Иванычу)

Раннее летнее утро образца 1952 года. Или 1953-го, скорее даже так. Мама, бабушка и я стоим возле нашего дома на Фонтанке. Окружены чемоданами: едем в Крым. Ждем машину — не до Крыма, конечно, до вокзала. А славно было бы на машине до Крыма, как в каком-то фильме ехал народный артист СССР Аркадий Райкин. В Крым мы едем уже не в первый раз, и больше всех он преображает, как ни странно, бабушку. Она возвращается оттуда загорелой и молодой.

До вокзала нас отвезет бабушкин брат дядя Валя. Знает, что сестра ни за что не вызовет такси — дорого! А так и будет перескакивать из автобуса в автобус со всеми нашими баулами. Жена Эльвира в шутку называет дядю Валю бабушкиным шофером, но при этом не смеется. Зато смеется их дочь Верка.

И вот стоим мы, значит, у нашего дома, и Крым начинается уже прямо здесь. Солнце и легкий ветер. Трепещут мамино и бабушкино ситцевые платья. От мамы сладковато пахнет потом: выносила чемоданы, нам с бабушкой не позволила. Когда я на людях говорил, что мама очень сильная, все смеялись.

Однажды она, стесняясь, попросила меня этого не делать.

— Почему, мам?

— Ну, вообще… Ну, просто женщина должна быть слабой, понимаешь?

Я знаю, из-за какого поворота появится «Победа» дяди Вали, и иду в сторону моста. Я замечаю его «Победу» еще тогда, когда она появляется между Инженерным замком и Летним садом. На улице много таких машин, но эта — наша, семейная. Я люблю ее как живую, иногда глажу ее и с ней разговариваю. Все в школе знают, что, когда дядя Валя совсем постареет, он передаст машину мне (ну, не Верке же в самом деле!). Это знают мама и бабушка. Все, кроме дяди Вали, которому я, ребенок тактичный, ничего не говорю. Думаю, он и сам догадается — дело-то очевидное.

Стоя на углу Фонтанки и Пестеля, я первый встречаю машину. Дядя Валя тормозит и сажает меня на переднее сиденье. Оно там сплошное, не такое, как сейчас — с делением на кресла. И без всяких подголовников, из-за которых сидящему сзади уже ничего впереди не видно…

И вот мы с дядей Валей — нынешний и будущий владельцы «Победы» — медленно и с достоинством подъезжаем к нашему дому. Мне кажется, что это я сижу за рулем. Я так в это верю, что всегда рассказываю о том, как мне доверяют вести машину от Пестеля до нашего дома. По всему городу вести не получается (развожу руками), ну, просто невозможно, но от Пестеля до нашего дома — это пожалуйста. Говоря так, я выгляжу человеком, который знает пределы своих возможностей. В то же время (смирение паче гордыни) отлично исполняет то малое, что ему доступно, в том числе и поворот на Фонтанку. Ведет настоящую «Победу», хотя и совсем немного. Нет, лучше так: хотя и совсем немного, но ведет настоящую «Победу».

Дядя Валя — фронтовик. На 9 Мая он заезжает за нами и везет нас в ресторан. Заезжает дядя Валя днем, потому что вечером он празднует в кругу семьи, которая к нам не ходит. Мама и бабушка между собой называют его жену «эта сучка». В детстве я думал, что сучка — это женский род от слова сучок. Дяди-Валина жена Эльвира и в самом деле напоминает сучок — тощая, с острыми плечами и мелькающими в воздухе растопыренными пальцами.

Кроме как с дядей Валей, мы в ресторане ни с кем не бывали. Тем более без него. Там всегда играл маленький оркестр (скрипка, контрабас, гитара и аккордеон), но меня пленяла другая музыка: негромкий перезвон медалей при каждом движении героя. Я мечтал, чтобы мой пиджак в будущем рождал такую же негромкую музыку.

Дядя Валя надевал ордена и медали на государственные праздники. Надевал также на отмечание дней рождения, свадеб, выполнения плана и т.д. — для того, чтобы при возвращении домой его не забирали в вытрезвитель и не била милиция, поскольку орденоносцев у нас не бьют.

Однажды он забыл надеть свои награды — и что же? Его, естественно, побили и отвезли в вытрезвитель. Дядя Валя позвонил оттуда Эльвире и сказал приглушенным голосом, что имеется, значит, возможность пленников оттуда выкупать, но Эльвира сказала, что, мол, любишь кататься — люби и саночки возить, а выкупать его ездила бабушка.

Они за это обещали не сообщать на производство — и не сообщили, но зато на следующий день в «Вечерке», в рубрике «Под углом 40 градусов», написали, что дядя Валя пересекал будто бы Большой проспект Петроградской стороны как стрелка маятника…

Когда я сказал бабушке, что, кроме «Победы», ожидаю от дяди Вали передачи орденов и медалей, она строго ответила, что их надо заслужить и происходит это, по ее словам, только через подвиг. Я подумал тогда, что для хорошего звона мне хватило бы дюжины медалей. Из этого следовало, что мне надо было совершить двенадцать подвигов. Как Гераклу. Впрочем, на награды дяди Вали мне в любом случае рассчитывать не приходилось. Их все равно бы забрала себе тщеславная Эльвира — и цепляла бы ордена и медали на свои аляповатые крепдешиновые платья.

Но в то утро, о котором я сейчас вспоминаю, об Эльвире никто не думал. Мы открыли в машине окна, и теплый ветер трепал наши волосы. Мама охала, что ветер испортит ей прическу, но дядя Валя сказал:

— Чего тебе, Люся, не хватает, так это сумасшедшинки. Не будь такой правильной, и все в твоей жизни наладится.

Возникла пауза. Увидев, что глаза племянницы наполнились слезами, он нажал на клаксон и посигналил.

— Люська, не обижайся!

Я думаю, это был самый радостный день в моей жизни, потому что в дальнейшем история наша складывалась как-то нерадостно. Бабушка быстро состарилась и умерла. На ее похоронах дядя Валя меня обнял и сказал:

— Видишь, Тимочка, во что превращается человек.

Он плакал. Был каким-то ссутулившимся и похудевшим, словно уменьшился в размерах. Впоследствии я узнал, что уже тогда он болел раком, и бабушка, пусть уже неживая, была последним человеком, на встречу с которым он пришел. Говорят, что даже со своей семьей он тогда уже не очень-то общался. Последние недели лежал в своей кровати молча, повернувшись к стене. Но таким дядю Валю я не видел, потому что его домашние нас не приглашали и даже не сообщили о его смерти. «Победы» в то время уже не было: эту машину перестали выпускать, и еще при жизни мужа Эльвира ее продала. После его смерти, по слухам, она продала и награды.

Это было давно, в другой жизни — там, где дядя Валя остался добрым волшебником моего детства. Порой мне до смерти хочется его увидеть — хоть на минуту. Мне кажется, что в ту самую минуту я увижу и всю мою тогдашнюю жизнь с ее тихим счастьем. Боюсь только, что подобную мечту можно осуществить только через эксгумацию, а кто на это пойдет? Да и сейчас, думаю, он выглядит довольно неприглядно, и никакие медали и ордена не смогли бы скрасить общего удручающего впечатления.

Хотя… Худшую стадию — разложение — дядя Валя уже, должно быть, миновал. Похоже, что в его могиле лежит голый скелет… Ну, не совсем, конечно, голый — в обрывках, может быть, костюма: раньше ведь качественное выпускали полотно. Это при условии, что дядю Валю хоронили в костюме, но, мысля реалистически, подозреваю, что хозяйственная Эльвира костюм сдала в комиссионку.

Когда мне случается ездить в машине летом, я всегда открываю окно. Так что тогдашняя наша поездка как бы продолжается. Вопреки очевидности, мы все еще едем на вокзал.