— Расскажите, как появилась идея картины? Я видел большую часть вашей фильмографии, и история о советских стройотрядах из нее будто выбивается.

— Разве она должна как-то прослеживаться?

— Казалось, что я понимаю границы ваших интересов. Однако в «Мифах» вы расширяете собственную зону комфорта. Как вы пришли к этой идее?

— В 1984-м я был членом стройотряда. Потом перестал ездить туда — перешел на другой факультет: я инженер-экономист, а в отряде были металлурги. Мы выезжали за территорию области, там было интересно. Тогда существовало всего несколько отрядов, которые имели возможность кататься по всей стране. Так вот, мне хотелось какой-то романтики, поэтому я и записался в «Гефест». В 2025 году этому отряду исполнилось 55 лет. Ребята поддерживали связь, сохранили дружеские и рабочие отношения.

Моим комиссаром в отряде был Дмитрий Пумпянский, за прошедшие годы он стал олигархом. Мы с ним всегда хорошо общались. Он попросил меня создать фильм к юбилею отряда. Я некоторое время думал, как сделать, чтобы это выглядело нестандартно, нетрадиционно, но снял фильм достаточно быстро. У нас было 65 двухчасовых интервью, из которых я смонтировал часовой док. Некоторое время заняла работа по оживлению старых фотографий с помощью нейросетей.

— Хоть я и сторонник Гильермо дель Торо в отношении к ИИ в кино, но не могу не отметить, что в «Мифах» нейросетевые фотографии не режут глаз, смотрятся органично. Но вопрос другой: кто для вас в фильме Гефест — просто мифический герой, а кто — некий символ, метафора?

— Все куда проще — никакого пафоса искать не надо. Оказалось, что никто в отряде не знал, кто такой Гефест. «Бог-кузнец, у которого был один глаз», — отвечали примерно так. Мало кто интересовался фигурой Гефеста, что-то о нем читали буквально единицы. Я делал кино примерно для 100 человек, в общем для своих, для членов отряда. Решил, что стоит рассказать, как с Гефестом все было на самом деле. Для стройотрядовцев это было, конечно, откровением.

— Всякий раз, когда вспоминают вас и ваши фильмы, всплывает вопрос о границах игрового и документального пространства. Мне кажется, что вы часто работаете в пограничном формате. В «Мифах» есть эпизоды, где можно усомниться в документальной природе картины. Кажется, что герои не вспоминают о жизни в стройотряде, а зачитывают реплики сценария.

— «Раскрою» секрет: «Мифы» — абсолютный документ, там ничего не сыграно. Со многими из героев я до работы над фильмом не был знаком. Все интервью с ними были незапланированные. Отряд существовал на протяжении многих лет. Я знал участников пары лет с середины 1980-х. Это интересные люди, которые вспоминают свою юность. Многие истории для меня, как, возможно, и для вас, были откровением. Но я совершенно точно ничего не придумывал и не прописывал.

— Во время сеанса многие зрители «Горький fest» смеялись, в «Мифах» немало забавных историй. Можно ли сказать, что это документальная комедия? Ранее вы упомянули, что было 65 двухчасовых интервью. Смонтировать такое количество материала в историю на один час — это, кажется, и есть авторская оптика.

— Заметил, что вы реже появляетесь на питчингах Минкультуры и других институций, которые финансируют кино в России. «Мифы о Гефесте, боге и стройотряде» сделаны благодаря помощи Дмитрия Пумпянского. Держаться на дистанции от государственных денег — ваша принципиальная позиция?

— Нет, я подаю на питчинги какие-то проекты почти каждый год. Другое дело, что далеко не всегда деньги выделяют, а компании (Федорченко — генпродюсер кинокомпании «29 февраля». — РБК Life) нужно на что-то жить. Поэтому я прибегаю к поиску других, частных источников финансирования.

— Есть ли у вас какие-то ограничения в работе, не только финансовые, но и творческие? Нередко у кинематографистов случается, что на бумаге история выглядит одним образом, а в действительности получается нечто другое. Где-то сократили смены, где-то поменялась часть команды, где-то пришлось экономить или менять локацию…

— На моем опыте такого не было. Я режиссер, но еще и экономист по профессии. Когда я пишу, я примерно представляю, сколько стоит воплотить мой замысел в жизнь. И стараюсь не лезть в миллиардные бюджеты. Прикидываю, что у меня максимум 100–150 млн руб на руках. Если мне выделить 500 млн, это в моей системе координат перерасход средств.

— Думаю, на 500 млн вы могли бы фильмов 50 снять.

— Если таких как «Мифы», то возможно. Если мы говорим про большое игровое кино, то, наверное, две-три картины получилось бы.

— Вы продюсируете сторонние картины. Ваша компания «29 февраля» выпустила «Второе солнце» Рината Ташимова, «Лиссабон» Светланы Филипповой, «Бесконечный апрель» Антона Бутакова. По каким критериям происходит отбор?

— В основном мы запускаем проекты людей, которые растут вместе с нами, у меня на глазах. Сейчас мы занимаемся запуском полнометражной анимации, начали сотрудничество с дебютантами, которые окончили кафедру анимации УралГАХУ. Помимо этого, мы сняли два пилота игровых сериалов — пока независимых, без платформ и телеканалов.

— Если ваши игровые картины можно найти и в прокате, и на стримингах, то документальное кино удается поймать только на кинофестивалях. В одном из интервью вы упоминали, что прокатчики боятся работать с вашими фильмами. Только ли в этом причина?

— Мы стараемся выпускать фильмы на платформах. Но зачастую это совсем не те деньги, о которых стоило бы говорить. Смотрите, есть две разные профессии. С одной стороны, люди, которые снимают коммерческое кино и выполняют продюсерский заказ. С другой стороны, люди, которые делают кино как искусство. Таковых в России очень мало, я думаю пять-шесть человек.

В свое время мне нужно было выбирать, чем в кино заниматься. Либо делать скучную работу, идти на поводу у продюсеров и платформ, либо работать с киноязыком, заниматься новаторством, целиком и полностью осознавая, что это автоматически ограничивает мои картины в прокате и в онлайн-кинотеатрах. Мне, как вы понимаете, интереснее второе. В общем, у меня есть план, и я его придерживаюсь.

— Вы много лет занимаетесь коллекционированием редких книжных изданий. Весной этого года вышла ваша собственная книжка «Начальник сказок». Расскажите, что вас сподвигло к писательству?

— По второму образованию я литературный работник-драматург, так буквально в дипломе написано. В 2013 году я написал свой первый фикшен «Спички», который опубликовали в журнале «Октябрь». За эту короткую прозу я получил награду «Лучший дебют».

Со «Сказками» все началось примерно 10 лет назад, когда я стал собирать коллекцию книг репрессированных авторов. Я всегда рос в библиотеках: и в районных, и в домашних. У моего деда была шикарная библиотека до революции, у моих родителей тоже. В какой-то момент я понял, что детям эти книжки не нужны. Они читают, но в основном в электронном виде. У них нет пиетета перед печатной литературой.

Тогда я понял, что книга должна быть артефактом сама по себе. Мне попалась в руки книга с автографом человека, которого расстреляли по делу Еврейского антифашистского комитета. Расстреляли не только 12 человек, которые в этот комитет «входили», но было еще около трехсот арестованных, и они гнили в заключении. Я начал искать, кто из них был автором книги. Но постепенно история стала разрастаться, я встречал другие книги репрессированных, покупал их на аукционах.

Со временем захотелось все это художественно осмыслить. Я понимал, что сделать это в формате кино я не смогу — не из цензурных соображений, а из количественных. Через меня проходят сотни имен. Каждый по-хорошему достоин отдельного фильма. У нас с Лидой (Лида Канашова — киновед, фестивальный куратор, соавтор Алексея. — РБК Life) родилась идея осмыслить все это в жанре сказки.

Мы использовали сказки самых разных стилей и направлений. Писали книгу не торопясь, около шести-семи лет. Некоторые из сказок я публиковал в журналах — так о нас узнали издательства и стали на нас выходить. В конце концов издательство SamTamBooks вложилось в эту работу, художник нарисовал потрясающие к ней иллюстрации. Сейчас она издана в Европе, скоро ее можно будет купить и в России. Тем временем мы с Лидой пишем вторую часть.

— Только я хотел спросить, чувствуете ли вы, что это дело для вас теперь завершено.

— Нет, конечно. У нас почти 300 сказок накопилось, а в книгу вошло только 50.

— Как вам в относительно новой для себя ипостаси писателя?

— Комфортно. Когда я получал приз за первую книгу, то сказал: «Как хорошо, что мне не нужно торопиться со второй». Если бы ко мне заранее пришло издательство и «заказало» такую книгу, я не хотел бы ее писать в условиях, когда есть дедлайн и подобные ограничения.

— Ваши игровые картины, «Война Анны» и «Новый Берлин», вышли достаточно давно. Возвращаясь к бюджетам и тому, что на них можно снять, есть ли у вас в планах сделать большое игровое кино?

— Задача большого игрового кино — говорить правду. В этом плане оно нередко похоже на документальное, потому что стремится быть честным.

— Разве правда, особенно в последние годы, не стала крайне относительным понятием? Факты зависят от оптики человека, который их излагает.

— В кино правда всегда относительная, конечно. Но, поскольку я вырос на документальном кино, у меня очень большие к ней запросы, я очень критически к ней отношусь. Может, поэтому и работаю в том жанре, о котором вам рассказал.

На днях посмотрел фильм «Волки». В начале картины два героя разделывают олененка. Довольно подробно снятый эпизод. Один парень дает другому попробовать сердце — тот пробует, его выворачивает. Сразу понятно, что это ложь!

— Почему?

— Нет ничего вкуснее для охотника, чем сердце и печень. В фильме это показано в формате реверанса: «Мы откровенно все демонстрируем, но в целом мы против». У меня сразу возникает предубеждение к такому кино — оно начинается со лжи.

— Недавно смотрел документальные сериалы на фестивале «Пилот» и думал о том, что в последние годы с документальным кино в России стало очень тяжело. Теперь это что угодно, только не кино: телешоу, реалити, глянцевый, бесконфликтный контент. Ничего похожего на фильмы, которые несколько лет назад можно было увидеть, например, на «Артдокфесте».

— Конечно, с документальным кино тяжело. Настоящая правда стоит дорого, и речь не только и не столько о деньгах. К сожалению, есть цензура, которая Конституцией России запрещена. О каком честном документе мы в таких условиях можем говорить?