— Как вы отреагировали на предложение участвовать в «Цветанах»?

— Мне 50 лет, и я думал: как же так, я до сих пор не озвучил мультик? Когда сын был маленьким, мне очень хотелось сделать это для него. И вот наконец мне позвонили. И хотя сыну уже 23, я был безумно счастлив, сказал: конечно, с удовольствием приду.

— Персонаж уже был придуман?

— Был текст. Но дальше начинается самое интересное: ты стоишь перед микрофоном, перед экраном, тебе иногда включают партнера — чтобы можно было вести диалог. И вы начинаете искать: как он говорит? Вот так? Нет, не то. А если так? Тоже не то. Мы довольно долго искали голос Бориса. И когда нашли, я очень зажегся этим проектом.

— Борис в итоге получился похожим на вас?

— Конечно. Он получился немного Майковым — если бы Майков был цветком.

— 50-летним или помладше?

— Я себя не чувствую на свой возраст. Если я в зеркало бы не смотрелся, я бы был уверен, что мне 27. Вообще, если бы у нас не было отражающих поверхностей, мне кажется, мы бы гораздо меньше переживали по поводу возраста. Потому что мы бы его не видели.

Понятно, что физические ощущения никто не отменял: 20 лет назад отпрыгать три-четыре раунда в боксе мне было проще, чем сейчас. Но это именно если начать сравнивать. А так все происходит незаметно.

— А мудрости — больше?

— Нет. Наоборот, это раньше я все про жизнь понимал. До 45 лет у меня было полное ощущение, что я бога за бороду ухватил и в принципе все знаю. А потом — нет. Обстоятельства дали понять, что я ничего не знаю. Не понимаю, правильно я что-то делаю или неправильно. Я просто качусь, как камень с горы. Like a rolling stone.

— Вы в «Цветанах» не только озвучили Бориса, но и сочинили все песни. Как это случилось?

— Уже на озвучке мне сказали: «Слушай, у тебя же группа есть, ты рок-музыку поешь. А нам нужна песня сорняков, можешь сочинить что-то в стиле панк?»
Я придумал ее очень быстро — с текстом подольше возился, а музыка пришла сразу. Им понравилось. Потом выяснилось, что нужна еще одна песня, я и ее написал. Кончилось тем, что я написал все восемь. Самооценка моя, конечно, сразу взлетела.

— Это же ваш первый композиторский заказ?

— Да. Я всегда писал песни для себя, для группы. Написал под гитару, принес пацанам: «шкряб-шкряб-шкряб». Они говорят: давай тут рифф поменяем, здесь сделаем по-другому. И в итоге получается песня. А здесь впервые было так, что мне заказали песню под конкретную задачу. И мне очень понравилось.

— Про что мультфильм?

— Это история про одуванчика Бориса, который растет во дворе и мечтает попасть в оранжерею на высоком этаже. Ему кажется, что здесь все плохо, никто его не понимает, а там — настоящая жизнь. Надо быть в горшке. У него даже ария есть про то, что он нашел горшок и теперь в его жизни все наладится.

А в оранжерее живет орхидея, которую озвучивает Николай Басков. Редкий аристократический цветок, хозяйка его обожает, а остальные цветы не очень любят. И в какой-то момент орхидея выпадает из окна и оказывается в мире одуванчиков. Потом их обоих случайно сгребает проезжающая машина, отвозит на свалку, и им надо как-то вернуться домой. Дальше они проходят через разные приключения: летают на шаре, попадают на газон, их смывает в канализацию.

— Получается, это история про то, что не надо рваться туда, где, как тебе кажется, лучше?

— Не совсем. Там есть мысль о том, что лучше жить там, где твой дом. Но должна быть и свобода перемещения. И финал не назидательный. Да простят меня за спойлер, но там у Бориса есть хорошая фраза. Ему говорят: «Ну что, теперь ты понял — где родился, там и пригодился?» А он отвечает: «Да-да, конечно, понял. Но знаешь что? Я бы сделал это еще раз».

— А когда выйдет мультфильм?

— Через год, не раньше. Вообще это длинная история. Ребята занимаются проектом уже десять лет. Я сначала даже не понял масштаба. Но с большой анимацией всегда так бывает, например, Pixar и Disney делают проекты годами. Я проникся к «Цветанам» огромным уважением. Надо иметь очень крепкий характер, чтобы десять лет не бросать проект: тянуть, подтягивать людей, искать дальше, щепетильно подходить к кастингу. Они же очень долго искали одуванчика.
Когда я появился, стал им людей предлагать. Например, Настю Стоцкую (сестра Павла Майкова. — РБК Life) позвал.

— А вы с Настей в детстве домашние концерты устраивали?

— В детстве — да, нам было весело. Но это был маленький кусок детства. До ее девяти мне было с ней интересно. А потом у меня началась другая жизнь — институт, театр. Какая-то младшая сестра — ну и что? Потом был еще период сближения, когда мне было 21–22, а ей 14–15. Она тянулась, ей было интересно. Она уже к тому времени в Театре Луны у Проханова танцевала в «Фанте-Инфанте». Но вообще у нас большая разница. Семь лет — это много.

— Вы ее не заразили своей любовью к панку?

— Нет. Хотя Настя жесткая, даже жестче меня. Там, где я промолчу, она пошлет. Но в отношении к жизни она все-таки строгая, правильная. Я абсолютный панк, а она другая.

— Голос у нее с детства был сильный?

— Да, она всегда хорошо пела. Это, наверное, в генах. У нас прабабушка очень хорошо пела. Бабушка и мама были художниками, хотя мама в свое время хотела стать актрисой.

— Вы ходите друг к другу на концерты и спектакли?

— Настя была у меня пару раз. Но она не любит музыку, которую я играю, а я не очень люблю мюзиклы. Хотя я видел «…Шоу пошло не так», мне очень понравилось, давно так не смеялся в театре.

— Благородно звучит. А есть шанс, что она когда-нибудь придет на концерт вашей группы и что-нибудь споет?

— Мы уже пели вместе. Это было давно, году в 2009-м или 2010-м, еще в живом клубе «Б2». На концерте группы «7 процентов» мы с Настей пели ее песню «Вены-реки» — в такой немного гранжевой версии. Потом, по-моему, она еще раз приходила. Но ее невозможно никуда вытащить. Она пашет: каждый день спектакли, каждый день что-то происходит.

— Песни из мультфильма вы не пробовали играть с группой?

— Нет, они совсем другие. Мне поэтому и понравилось писать для мультфильма: ты можешь сочинить что угодно. Группе я принесу что-нибудь, а мне скажут: «Паш, ну что это? Это вообще не в нашем стиле. Это какой-то «Король и Шут».

Вот, кстати, по поводу «Короля и Шута». У меня была упущенная возможность. В 2008 году после вручения премии RAMP (Rock Alternative Music Prize. — РБК Life) ко мне подошел Витя Логачев, один из продюсеров, и сказал: «Паш, там сидят ребята из «Короля и Шута», Горшок хочет с тобой познакомиться». А я был в каком-то странном настроении и сказал: «Да пошли они, эти гопники, я не хочу». Хотя я не слушал ни одной их песни.

Потом Горшок умер. И вот выходит сериал. А мне все время в соцсетях попадаются какие-то шортсы из него. Думаю: надо посмотреть. Я люблю байопики про музыкантов. Мне интересно и с точки зрения музыканта, и с точки зрения актера: наши вообще могут делать байопики? Или у них как с Высоцким: человек сидит и весь фильм ждет дозу?

Я начал смотреть сериал — и влюбился в группу. Начал слушать и понял: какая крутая музыка. Думаю: какой же я идиот, почему я не познакомился с ними тогда? Все могло бы сложиться по-другому. Горшок хотел заниматься театром, а я как раз рвался в музыку.

В итоге я заслушал «Короля и Шута» до дыр. И песня сорняков в «Цветанах» написана, конечно, под сильным впечатлением от них. Я не люблю слово «референс», но это можно назвать настроенческим тоном.

— А любимый альбом у вас какой? Я должна спросить, потому что мой — «Жаль, нет ружья».

— «Жаль, нет ружья» мне тоже нравится. Но мой любимый «Будь как дома, путник». И еще очень сложно выбрать между «Продавцом кошмаров» и «Тенью клоуна».

— Какие байопики про музыкантов вам нравятся?

— «Контроль» про Joy Division и Иэна Кертиса, который снял Антон Корбейн. «Сид и Нэнси» — хорошее кино. Мне кажется, англичане офигенно сделали сериал «Пистол» про Sex Pistols. «Рэй» отличный — про Рэя Чарлза.

— А если бы снимали фильм про группу «Магрит», с чего бы он начался?

— Если снимать фильм про «Магрит», начинать все равно надо с «БуттерБродского».

— С какой сцены?

— Я бы начал со знакомства с Мишей Присмотровым. Мы познакомились на вокзале в 2002 году. Тогда еще не было ни «БуттерБродского», ни «7 процентов». Я пытался заниматься музыкальными делами, но у меня ничего не получалось.

Он потом рассказывал: стоит какой-то хрен с синяком и таким голосом, а мне с ним сейчас работать. А я на него смотрю и думаю: господи, кого они набрали?

Вот такое у нас было знакомство.

— А дальше?

— Дальше они сделали группу, а я к ним влез. Сначала говорил: можно я на гитарке? Я ни на что не претендую. А потом начал впихивать свои песни. Потом мягко захватил власть.

В какой-то момент Миша сорвался, мы дико поругались. У нас получилось два фронтмена, а так не бывает: рано или поздно у кого-то оторвет башню. Миша решил, что я над ним довлею. А я действительно давил. Он мог принести песню, а я говорил: «Вообще не то. Здесь не те аккорды, надо другое».

Мне казалось, я все делаю правильно, но так делать было нельзя. В какой-то момент Миша сбежал. Мы подрались — это было в Индии. И дальше какое-то время не общались. Это был, наверное, 2015 год. А в следующем году «БуттерБродский» распался. И я стал думать над новым проектом. Хотелось выходить на новый уровень. Так возник «Магрит». И все складывалось хорошо, пока не умер наш гитарист Рома Пальмов.

Это было в 2024 году. Мы работали над четвертым альбомом, Рома записал гитару, послушал первое сведение песни — и больше ничего не успел. Когда мне позвонили и сказали, что Рома умер, я сначала даже не понял, о ком они. Это было настолько дико.

Сейчас у нас появился хороший гитарист Володя Шевяков. Но все равно ощущение у группы такое, будто ей оторвало руку и поставили очень хороший протез. Очень хороший, суперпротез. Но протез.

Эта смерть меня напугала. В том числе и в плане алкоголя. Не буду сейчас играть святого: конечно, было всякое. Но сейчас я могу получать удовольствие от музыки, от гастролей и без крепких напитков.

— Вы любите выходить на сцену?

— Только когда уже вышел. А до этого думаешь: может, сейчас скажут, что спектакль отменили? А как только ты на сцене — все, дальше уже нормально.
Разве что в юности, когда ты молодой и задорный, вокруг все другое. Ты бессмертный. И огромное количество поколений до тебя проходило через это ощущение.

— Мне кажется, артисты заражены бессмертием.

— Да. Я вообще считаю, что к актерам и музыкантам надо относиться по-другому. Желательно, чтобы они жили в отдельных местах. В специальных домах, в районах. Нас надо отселять от нормальных людей.

— Но вы же работаете для них?

— Именно поэтому и работаем для нормальных, потому что сами ненормальные. Ни один нормальный человек не будет этим заниматься. Зачем сочинять песню, потом за свои деньги ее записывать, чтобы, может быть, кто-то ее послушал?
Вот купил, перекупил, продал, заработал — понятно. Врач — тоже понятно, жизнь спасает. А здесь что? Докопаться до сути? До какой сути?

— Но когда вы записываете песню за свои деньги, вы же все равно хотите потом собрать стадион?

— Конечно, хочу.

— У вас есть план, как это сделать?

— Нет. Потому что я, скорее всего, никогда не соберу стадион. У меня непопулярная музыка. Сложные тексты, сложные музыкальные формы. Нас даже на фестивали не берут. Мы неформат. Недавно мы впервые за десять лет существования группы сыграли на фестивале — и то театральном.

— А в кино вашу музыку когда-нибудь ставили?

— Нет. Я скажу больше: я первый раз в жизни спел в кадре в сериале Максима Пежемского «Папа Миа», где играл музыканта. Его показали в прошлом году на СТС — правда, зачем-то по четыре серии в день. Увидели я, моя мама, мой сосед — и то потому, что я ему сказал.

Я играл бывшего музыканта и написал текст песни, потому что тексты, которые мне предоставили, мне не понравились. Музыку писали другие ребята.

— Что у вас за герой?

— В кино я везде выясняю отношения, чаще всего с дочерью. Здесь опять дочь, опять все сложно: дочь считает папу негодяем, а потом папа оказывается молодец. Классика.

А герой — бывший музыкант, который в 1990-е был звездой. Сначала они хотели сделать его поп-музыкантом, но я продавил, чтобы он был рокером. Там я весь в горшковских шипах, размалеванный. И кино получилось симпатичное. Не великое, конечно, не шикарное. Но на фоне того, что происходит в русском кинематографе, очень даже.

— Вы говорили, что стали бояться российского кино. Совсем ничего не смотрите?

— Сериалы и сказки почти нет. Иногда Маша, жена, уговаривает. Так я посмотрел фильм «Ровесник» — это дебют, снял Федор Кудрявцев. Хорошее кино. Попадаются толковые вещи. Но их никто не видит.

— А вас зовут в дебюты, короткометражки, к начинающим режиссерам?

— Да, я недавно снимался у студентов. Мне нравится, что у них глаза горят. Они вообще не про деньги. У них такие глаза, с какими я сам шел в профессию. А сейчас кино у меня исключительно про деньги. Я смотрю сценарий и думаю: желательно, чтобы роль была небольшая. Потому что если роль главная — мне же надо все это прочитать и полюбить. Последнее, что мне понравилось, — сериал «Контакт» Жени Стычкина. Там я снимался с удовольствием.

— Евгений Стычкин рассказывал, что вы к нему готовы идти в любой проект.

— Да. Мы знакомы с 1997 года, и это уже другое отношение. Как со спектаклем «Доктор знает все». Я там играю вместе с Лехой Макаровым и Мишей Полицеймако — это мои близкие друзья. Когда они предложили мне вводиться, я сделал это в первую очередь из дружеских побуждений. На мой вкус, история слишком прямолинейная. Если бы предложил кто-то другой, я бы отказался. А так согласился и не жалею. Это дает мне возможность не сниматься в дурацком кино. Я могу зарабатывать деньги здесь.

— Где еще играете?

— В «Записках сумасшедшего». Спектакль поставил Сергей Аронин, и это действительно хороший творческий проект. Ну, это Гоголь — его сложно испортить. Еще есть два спектакля у «Квартета И»: «День радио» и «В Бореньке чего-то нет».

— Какие группы больше всех повлияли на ваш музыкальный язык?

— Больше всего я, наверное, был и остаюсь под впечатлением от The Cure и Роберта Смита.

На самом деле в нашей музыке правда много переработанного: прочитанные книги, увиденные картины. Это можно найти в обложках, в названиях песен, в строчках. Там постоянно мелькают отсылки.

Например, у нас есть альбом «А тем временем где-то…». Это название повести Анатолия Алексина. Когда я был маленьким, у меня эта книжка стояла на полке, но я ее так и не прочитал. А когда уже взрослым это сделал, был сильно разочарован. Не потому, что она плохая, она прекрасная. Просто в детстве эта фраза казалась мне волшебной, а книжка — она про другое.

Конечно, я много где-то подсмотрел, услышал. Но я это переработал и сделал своим. Beatles тоже у кого-то воровали — у Бетховена, у Баха, у всех. Бах, может, ни у кого не воровал, потому что не у кого было: птичка пролетела, море зашумело — вот и музыка.

— Вы объясняете слушателям, откуда что взялось в ваших песнях?

— Иногда, когда спрашивают. Но я стараюсь этого не делать, потому что знаю по себе: ты, как слушатель, придумал себе красивую историю, а потом приходит автор и говорит: «Да я просто сосиски ел, и эта сосиска мне напомнила…» И ты думаешь: да пошел ты. Я там уже себе нарисовал красоту, а у тебя, оказывается, такая банальщина.

— Но ведь не всегда бывает банально. Расскажите историю песни, где все было возвышенно.

— Песню «С тобой» я написал Маше. Мы сидели в Амстердаме на берегу реки. Там деревья растут прямо рядом с домами, и Маша сказала: «Смотри, как деревья жмутся к домам». Мне очень понравилась эта фраза. Я ее взял, и она дальше стала обрастать подробностями.

Часто так бывает: Маша что-то скажет, и мне этого достаточно. Или сын маленький однажды выдал: «Я вас прошу, заткните мне уши, мне кажется, я тупой». Я из этого сделал песню. Мы ее, правда, так и не записали.

— Давайте напоследок вернемся к кино. Кто из современных российских режиссеров, на ваш взгляд, снимает хорошее кино?

— Борис Хлебников. Его «Снегирь» был последним фильмом, после которого я сказал: вот это настоящее кино. У меня от современного кинематографа часто ощущение, что я смотрю учебные работы. Здесь не хватило опыта, здесь — умения, здесь — средств. Все время чего-то не хватает. Даже в хорошем кино.

Плохое советское кино смотришь — оно плохое, но все равно профессиональное. А здесь часто ощущение: ну, это же студенты, давайте простим. Но «Снегирь» — нет. Это настоящее профессиональное кино.

Именно поэтому меня так заинтересовали «Цветаны»: я вдруг вернулся в нормальный мир. Где люди работают, где все заинтересованы, где происходит творчество. Где авторы реально болеют проектом, а не хотят просто быстро срубить денег.

— А был в российском кино какой-то просвет?

— В нулевых поначалу было неплохо. А потом все становилось хуже и хуже. Были отдельные всплески, как брызги от волны, но в целом — поводов для оптимизма мало.

— Вы сталкивались с цензурой в последнее время?

— Конечно. В сериале про папу с дочерью. Причем там не было ничего ужасного: дочь приходит и говорит: «Пап, дай денег». А мой герой отвечает: «Надеюсь, не на аборт?» И все. Мне говорят: надо переозвучить. Я спрашиваю: на что? «Надеюсь, не на наркотики» тоже нельзя. В итоге получилась ерунда вроде: «Надеюсь, не на вредные привычки?»

— В советском кино такого бы не могло быть?

— В СССР все прекрасно понимали: кино — это оружие пропаганды, и оно должно быть сделано очень хорошо.

— Может быть, это и к лучшему, что сейчас не умеют делать хорошую пропаганду?

— Не знаю. Я не против служить. Я к этому слову нормально отношусь. У меня все предки служили. Один предок был тайным советником, другой служил в полку Багратиона. Даже в театре говорят: «служу», а не «работаю». Я понимаю, где нахожусь, какое место занимаю, какая у меня ниша.

— Вы сами не хотите снимать кино?

— У меня много сценариев. Я даже один фильм попытался снять, но мы его не доделали. Потому что в какой-то момент понял, что я больше художник, чем режиссер, и что есть мультики! Меня заразили Катя с Игорем, которые делают «Цветанов». Я теперь сам хочу написать сценарий и снять мультфильм.

— А вы вообще верите в лучшее будущее для российской культуры?

— Не может все продолжаться бесконечно. Хорошее заканчивается, но и плохое тоже заканчивается. Причем тогда, когда ты окончательно теряешь надежду. Когда тебе уже кажется: все. Но именно с потерей надежды и наступает рассвет. Сколько бы ни тянулась ночь.