Два фильма Кесьлевского идут в кино: объясняем, почему их нужно увидеть
. На их создание повлияли судебные процессы над диссидентами в Польше«Короткий фильм об убийстве» и «Короткий фильм о любви» вышли в прокат
«Короткий фильм об убийстве» и «Короткий фильм о любви» вышли по очереди в российский прокат: компания Vereteno к 85-летию со дня рождения режиссера Кшиштофа Кесьлевского устроила любителям кино перевыпуск двух его работ, оказавших влияние на гуманизацию польского государства и права.
Эти фильмы последовали из телевизионного сериала «Декалог», родившегося в конце 1980-х благодаря сотрудничеству с адвокатом Кшиштофом Пасевичем, который защищал участников забастовок и активистов движения «Солидарность» во время военного положения в Польше. Авторы «Декалога» размышляли над конфликтом закона и справедливости — не только земных, но и божественных.
Киновед Вероника Хлебникова по просьбе РБК Life рассказывает, в чем значение и глубина «коротких» фильмов и как две истории — о смертной казни и постыдном поиске ответного чувства — перекликаются с библейским фундаментализмом.
Профессиональный документалист Кшиштоф Кесьлевский и его соавтор адвокат и драматург Кшиштоф Песевич не были христианскими мистиками, но умели мыслить библейски фундаментально. В конце 1980-х они выпустили телевизионный сериал «Декалог» о заповедях и грехах. Тогда же от него отпочковались два самостоятельных полнометражных фильма. Кесьлевский и Песевич назвали их «короткими» — антонимично затронутой в них вечности. «Короткий фильм об убийстве» и «Короткий фильм о любви» соотнесены с заповедями «Не убий» и «Не прелюбодействуй» и соответствуют 5-й и 6-й сериям телевизионного «Декалога», но их финалы кардинально изменены.
Вслед сериалу они сделали трилогию 1990-х «Три цвета» о главных европейских христианских ценностях — свободе, равенстве, братстве. Затем Кесьлевский задумал трилогию «Рай», «Чистилище», «Ад» (но первый из его сценариев поставил в новом тысячелетии Том Тыквер уже после смерти польского кинематографиста).
- В «Коротком фильме об убийстве» Варшава напоминает банку подгнившего крыжовенного варенья.
Кадр из фильма «Короткий фильм об убийстве»
Желто-зеленый воздух, вспученный фильтрами оператора Славомира Идзяка, плесневеет по краям темной каемкой и сгущен до металлической плотности, как в «Ненависти» Матье Кассовица. Во второй серии «Декалога» Кесьлевский внимательно наблюдал, как оса барахталась, пытаясь выкарабкаться из банки. Но герой «Короткого фильма об убийстве», 20-летний Яцек (Мирослав Бака), слоняющийся по Варшаве, не может и не пытается. Он влип: неумело и без причины прикончит таксиста, а его симметрично и по закону повесит польское государство.
В «Декалоге» Кесьлевский и Песевич пересадили библейские заповеди в бетон варшавских спальных районов поздних 1980-х, спустя тысячи лет после изгнания первых людей из рая. Два Кшиштофа перенесли ветхозаветную матрицу на современный материал, не задумывая религиозную проповедь или катехизис. Бог возможен как реальность или гипотеза, культурный код или рамка, которая форматирует взгляд. Безусловна только способность людей видеть друг друга. Это и есть благодать их кинематографа — малая лепта участия, милости и понимания персонажей.
Глагол «видеть» Кесьлевский сопоставляет с ветхозаветным «познать». Книга Бытия описывает им первую физическую близость на земле: «И Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила…» С этого архаического «познания» начинается земная история человечества. С «видения» начинается история если не возвращения, то движения человека в сторону рая.
Кесьлевский создает школу зрения, которая позволяет убрать готовые оптические настройки, мешающие увидеть мир и свой образ в нем без искажений и деформаций. Яцек слеп, его взгляд не сформирован, он не различает знаки опасности, и когда такси проезжает мимо молодого человека, предупредительно качающего головой, он не распознает его печали о себе. Кочующего из серии в серию «Декалога» Ангела, которого играет Артур Барцись, способен опознать только зритель.
Кадр из фильма «Короткий фильм об убийстве»
Первенцем злополучных райских изгнанников и общим прародителем землян был Каин, убийца своего кроткого брата Авеля. Яцек в «Коротком фильме об убийстве» — нормальный молодой Каин социалистического розлива, убивающий такого же озлобленного Каина постарше. В сущности, Яцек — младенец, не ведающий, что творит. Уже в процессе физически изматывающего удушения таксиста он приходит в отчаяние и в полном ужасе добивает жертву. Перед казнью с ним произойдет то, ради чего Кесьлевский ставит этот фильм. Из бессмысленной бессловесной твари вылупится душа, и Яцек обретет дар слова.
Рядом с начинающим адвокатом Петром (Кшиштоф Глобиш) он вспоминает погибшую сестренку и, наверное, впервые в жизни вообще с кем-то заговаривает о ней. Маленькую фотографию Маришки Яцек привез в город увеличить, а она помялась. Мы видели эти детские заломы. Сам факт, что перед казнью он заговорил на языке любви, отменяет ад, будь он на земле или под землей. Их разговор с Петром в камере смертников станет несущей осью фильма между двух невыносимых эпизодов насилия — слепого, безрассудного и полностью продуманного и регламентированного, которые Кесьлевский и Песевич уравнивают как в зеркальном отражении.
Общество умеет только плодить новых Каинов в чистеньких прокурорских мундирах.
Не знакомая с термином «благодать» государственная машина истребляет новорожденную душу, а идеалист Петр оплакивает его и свою наивную веру в непогрешимость закона. В телевизионной версии — проклинает.
Кадр из фильма «Короткий фильм об убийстве»
Имя Петра носит самый чувствительный апостол, трижды отрекшийся от веры и горько оплакавший свое отречение. Петр Кесьлевского, чьи идеалы права и юриспруденции раздавлены диким ходом машины государственного убийства, отрекается от своего идеализма под давлением каинового правосудия. Таким образом, в «Коротком фильме об убийстве» поместились три убийства, и третья жертва — Петр, убитый горем. Это слезы о бездушной механике мира, куда не завезли благодать, где закон — это просто петля.
- «Короткий фильм о любви» Кесьлевский и Пасевич выпускают на экраны через полгода. Не иначе как из чистого милосердия.
Кадр из фильма «Короткий фильм о любви»
Герой этого фильма, 19-летний Томек (уменьшительное от Томаш — Фома), заводит на подоконнике краденую подзорную трубу, настоящий фаллос-окулюс, чтобы подглядывать за взрослой и красивой Магдой (Гражина Шаполовская), к которой ходят мужчины. Он наводит окуляр на окна Магды, превращая ее жизнь в персональный сериал.
Томеку (Олаф Любашенко) вслед за Фомой неверующим придется «вложить персты в рану». Оторвав героя от фантастического тайного зрения, Магда вернет его в реальность хорошо понятной ей физиологии, заставит трогать ее и посмеется над его неопытностью. Томеку невыносима эта грязная взрослая правда, и он предпримет попытку самоубийства.
Он подглядывал, а потом увидел и полюбил Магду — одинокую, прекрасную, талантливую и жалкую, плачущую над пролитым молоком и собой. Из инструмента похоти, дистанции и объективации выходит дельная штуковина, почти волшебное стекло для спасения души. Жизнь Магды в позорной подзорной трубе была более настоящей, чем плоть, а зрение оказалось чувственнее и познавательнее плотского «познания».
В телевизионной версии Кесьлевский оставляет героев в эмоциональном вакууме. В полнометражной он дописывает великий финал, совершая инверсию взгляда. Теперь Магда глядит в подзорную трубу Томека на свои окна и впервые видит свою жизнь, свою уязвимость и одиночество. Она познает себя через взгляд другого человека, ее полюбившего. Там, в окне напротив, она ощутит наконец вес любви на своем плече. Единственный жест открывает ей, что и как чувствовал Томек, что он знал о ней и почему это называется «любовь». У Кесьлевского, любившего кино Андрея Тарковского, вместо зеркала — окно, посмотрев в которое можно узнать себя.
Кадр из фильма «Короткий фильм о любви»
Скептик скажет, что вслед за нарушившим ее право на частную жизнь Томеком Магда сама начинает шпионить за призраками в своей голове, и с точки зрения закона за сказочными извращениями следует отрезвляющая ответственность.
Там, где ветхозаветный или народный закон вычеркивает персонажей из реальности, предписывает петлю, сумасшедший дом и сгнившее варенье, Кесьлевский и Песевич, юрист, защитник, работавший на процессах «Солидарности» (судебные процессы над активистами движения «Солидарность» в период военного положения в Польше. Тогда в тюрьму отправили более 3,5 тыс. человек. — РБК Life), напоминают о главном правиле этической гигиены: судить можно только себя, иначе станешь винтиком конвейера палачей. В сценарии «Рая», поставленного Тыквером в тосканских пейзажах, персонажи начинают подъем в небеса, на вечную родину нищих духом и ангелов в силу неочевидности закона.
Правосудие не оставляет им места на земле, и гонимые андрогины с бритыми макушками, в белых просторных майках отправятся в синеву стратосферы, как умеет Тыквер, мастер живописного эскапизма. Настоящий «рай» самого Кесьлевского всегда находился в его «Декалоге», прямо там, где человек оступается и падает, в способности разглядеть другого. Даже если в реальности падшего мира мы невидимы для всех и для самих себя.
Кесьлевский и Песевич помогают нам бросить скверную привычку выносить приговоры, познавая собственное несовершенное «я» в единственной для человека честной точке старта. Их взгляд в «Декалоге» повлиял на отмену смертной казни в Польше в 1997 году.
Кадр из фильма «Короткий фильм о любви»
Юридическая линия Кесьлевского достигает апогея в картине «Три цвета: красный». Герой Жана-Луи Трентиньяна, отставной судья, совершает невероятное: он готов стать подсудимым, признав немощь своих суждений. В своей книге о жизни и фильмах режиссер написал об ограниченности людской возможности судить о чем-либо и кого-либо, кроме себя, приведя в пример человека, вынужденно подписавшего согласие на сотрудничество с госбезопасностью социалистической Польши, но никогда никого не сдавшего: «Что хуже? Какова мера этого греха? Я бы сильно задумался, прежде чем выносить приговор в подобном случае. При помощи наших ограниченных критериев, неполного знания и несовершенного ума определить наличие вины и ее тяжесть невозможно».
Ограниченность критериев привела в первом фильме «Декалога» к смерти маленького Павла, пошедшего кататься на коньках: компьютер сосчитал, что лед выдержит втрое больше его веса. Но лед треснул из-за неучтенной переменной — вера в безошибочность расчетов подвела жизнь.
Если бы мы смотрели метафизическую сказку о новом рае и новом падении, то коробка с транзисторами играла бы в ней роль древа познания добра и зла, пересобранного в ПНР конца 1980-х.
Однако Кесьлевский не принуждает к точке зрения в определенных заданных рамках. Ему важно понять, что мы вообще способны увидеть сами, без подсказок культуры. В годы польского военного положения он выбрал закрыть глаза на повестку дня и исследовать то, что происходит между людьми, когда они остаются наедине со своей смертностью (заседания, где присутствовал Кесьлевский, не завершились ни одним серьезным приговором, в отличие от политических судов, где был Пасевич. — РБК Life).
Тонкое сострадательное зрение «Декалога» и коротких фильмов рождается через узнавание себя в чужом грехопадении. Бог может быть гипотезой, но без любви ничто не движется. Кшиштоф Кесьлевский не судит ни своих героев, ни сложно устроенный мир, следуя главной из заповедей «Не судите, да не судимы будете». Она работает как закон сохранения человечности и описывает саму суть права.
