— Какие у вас отношения с теннисом?

— Я очень люблю эту игру. У меня как раз вчера была тренировка. Я занимался им до съемок и после.

— А как часто приходилось играть в кадре?

— Не часто. Я больше мешал: когда девчонки играли, я все время выбегал на корт в перерывах и начинал играть. Меня неоднократно вежливо просили не мешать съемкам.

— Как правило, если история о талантливом спортсмене, тренер остается в тени своего подопечного. Ваш же персонаж уверенно выходит на первый план. Что вас зацепило в Стрельникове?

— Когда ко мне пришел сценарий, я не рассматривал его как сценарий в жанре спортивной драмы. Я увидел интересную, в хорошем смысле понятную человеческую историю, с которой мне хотелось повозиться. И то, что персонаж находится на пороге краха своей жизни, как ему кажется, и все у него идет не туда — и карьера, и личная жизнь, и амбиции, и планы на будущее — резонировало со мной. Не в том смысле, что я в такой же ситуации. Но это вызывает сочувствие. Для меня история Стрельникова — больше про его разборки с самим собой, чем воплощение формулы спортивной драмы «увидел, нашел, натренировал, победил». И в конце все поднимают кубок и плачут. Эта история просто развивается в сеттинге большого тенниса, и все же это прежде всего драма человека.

— Не могу не задать один вопрос в контексте обсуждения сериала о теннисе. Смотрели ли вы «Претендентов»?

— Да, конечно. Но это тоже история не про теннис. Вообще странно было бы от Луки Гуаданьино ждать историю про теннис.

— Мне кажется, многие российские зрители, смотревшие фильм с Зендеей, наверняка возьмутся сравнивать проекты. Вдохновлялись ли вы им во время съемок?

— Нет, просто про теннис настолько мало снимают, что любой фильм, который вышел до, станет предметом для сравнений. Это два совершенно разных проекта.

— В свое время вы появлялись на экране и как многообещающий спортсмен на заре карьеры, и как заряженный на успех тренер. Чей образ вам ближе?

— Всему свое время. Понятно, что, когда тебе 25 и тебе попадает сценарий в духе «Легенды № 17», конечно, ты хочешь играть Харламова, а не Тарасова. Ты и сам полон амбиций, желания победить этот мир, что-то всем доказать. И история Золушки тебе более понятна, потому что это органично и твоему возрасту, и твоему мировоззрению. А когда ты начинаешь взрослеть, в твоей жизни происходит иной опыт, и тут история тренера становится интереснее и естественнее, потому что она, конечно, гораздо сложнее. Это некий следующий уровень жизни. Сейчас, например, у меня в работе несколько сценариев, но они не имеют отношения ни к спорту, ни к характеру Стрельникова. Это уже отжившая история, а там меня ждет новый опыт, новая рефлексия.

— А что за работы?

— Сегодня особенно неблагодарно говорить про будущее. Расскажи Богу о своих планах, если хочешь его рассмешить — как никогда актуальная и злободневная пословица. Давайте я пока умолчу из суеверных соображений.

— Можно сказать, что восхождение спортивного байопика в России началось с вас. Как пионер, видите ли вы, что в жанре что-нибудь поменялось?

— Существенно мало что поменялось. В основе спортивной драмы заложена определенная формула, от нее никуда не денешься. Мы должны победить и желательно невероятно драматично по накалу. Зритель хочет получить приз. Снимать спорт очень тяжело. Это такой жанр, где все должно работать идеально, как часовой механизм, чтобы вызвать нужные эмоции в нужный момент. Хотя у нас есть один сценарий, который ломает эту формулу, и мы, я надеюсь, когда-то реализуем его на студии. Это история второго места, которое порой гораздо дороже и важнее первого.

— Вы предвосхитили мой вопрос про лекала спортивного кино. Когда мы говорим про спортивную драму в России, сразу возникают теги: «триумф», «победа вопреки», «грандиозный финал». Почему для нашего кино это такой выгодный каркас? Поражение — это не кинематографично или причина в меньшем коммерческом потенциале?

— Ничего плохого в лекалах нет. Просто одно дело, когда лекала от Брунелло Кучинелли, другое — лекала от кого попроще. Это сидит на тебе прекрасно, а здесь есть вопросы. Главное, чтобы лекала работали и чтобы кино было живое: живые герои, отношения, конфликты. Люди, приходя в кино на спортивную драму, должны получить то, за чем они пришли. Жанр дает людям эмоцию, которую они ждут.

Да, есть исключения — например, «Человек, который изменил все». Грандиозное кино во всех смыслах: те реальные события, по которым он строится, те вопросы, которые персонаж Брэда Питта перед собой ставит, те выборы, которые он делает. Это фильм, который стоит особняком. Но это вопрос риска. У них есть возможность рисковать, потому что у них по-другому устроен этот бизнес. В России мало людей, которые могут позволить себе художественно рисковать, к сожалению. Потому что все завязано на деньгах. Кино стоит огромных денег.

Это обусловлено многими факторами, не будем сейчас вдаваться в подробности, это заслуживает отдельного большого разговора. Поэтому, конечно, появление такого фильма у нас в России сейчас вряд ли возможно. Вы уже на входе услышите от продюсера что-то типа «такое кино не соберет», и беседа закончится, даже не успев начаться.

— Доводилось ли рассматривать сценарии, где ваш герой борется, но не побеждает?

— К сожалению, нет. У нас не любят историю поражения. Зритель хочет видеть в кино то, чего часто лишен в жизни. Видеть, что чудо, победы, реализация возможны. Наверное, это не только в России, во всем мире так. Люди хотят вдохновляться чужой историей успеха. Я, конечно, сейчас говорю больше про кино, ориентированное на максимального широкого зрителя.

— Возвращаясь к Стрельникову: ваш герой настолько ослеплен своими амбициями, что готов набрать кредитов, заложить дом, отказаться от семьи. Свойственно ли вам такое самозабвение ради большой мечты?

— Конечно. У меня были ситуации, когда я сильно рисковал. Не знаю, буду ли я закладывать последнее имущество, рисковать семьей. Но у меня было несколько рисков похожего масштаба, просто в других плоскостях.

— Недавно появилась новость о втором сезоне «Бара «Один звонок». Каково было окунуться в этот мир уже как зритель, спустя столько лет после съемок?

— Надо сказать, без кокетства, я удивился такой реакции на него. Приятно, конечно. Я любил его, как все проекты нашей студии, но не думал, что будет такой резонанс у зрителей.

— У вас не было ощущения, что эта задержка релиза пошла на пользу проекту?

— Вполне возможно. Может быть, если бы он вышел в 2023 году, такого эффекта бы не было.

— Помимо актерского ремесла, вы неоднократно выступали режиссером, продюсером и даже сценаристом. Комфортно ли совмещать все эти ипостаси и приходится ли подавлять какую-то часть себя во время работы?

— Мне комфортно. Но это отбирает много времени и нервов. В этом смысле заниматься актерской деятельностью гораздо проще. Ты отвечаешь только за себя. А здесь ты, помимо этого, должен отвечать за людей, студию, реализацию, деньги. Ответственность совершенно другого уровня. Но мне это всегда было интересно. Это тоже шанс рассказать историю, просто другим способом.

А что касается отключения той или иной функции — это же довольно органичный процесс. Даже на примере «Бара». Сначала мы вели авторские комнаты с Сережей Левитаном и Сашей Фоминым. Потом, когда сценарий был написан, появился режиссер Сережа Филатов, который начал адаптировать сценарий под себя. Ты с ним советуешься, но это уже его кино. Зачем я туда буду как сценарист лезть? А дальше я буду работать над ним как продюсер.

Производством занимается моя студия, там мы читаем, считаем, строим декорации, работаем с эскизами. А потом, когда уже все сделано, я — артист и не лезу ни в режиссуру, ни в производство. Кино уже тебе не принадлежит.

— В нескольких интервью о спектакле «Фрэнк» вы рассказывали, что вас вдохновляют черно-белые 1950-е, их музыка, искусство, а также взгляды на жизнь женщин и мужчин. Хотели бы жить в этой эпохе?

— Скажем, лет десять назад я бы сказал «да». А сейчас… Уж простите за эту секунду эзотерики и трехрублевой философии, но раз мы родились в это время, значит, кому-то это надо. Будем жить, мучиться и радоваться. И быть счастливыми здесь и сейчас. Но это не мешает любить и восхищаться 1960-ми, 1950-ми, 1940-ми. Каждое время по-своему уникально и прекрасно.

— Вы всегда с такой любовью описываете эту эпоху, но в ней были и свои недостатки: превращение женщин в домохозяек, корпоративная кабала для мужчин, укрепление консервативного представления о гендерных ролях. Сегодня это очень сложно романтизировать, но «Фрэнку» удается сохранять обаяние.

— «Фрэнк» совершенно не имеет отношения к 1950-м. «Фрэнк» — это обман, твист, игра слов. Мы назвали его «Фрэнк», потому что, с одной стороны, это имя Синатры, с другой, frank в переводе с английского — это откровенный, искренний. Главная валюта этого спектакля — попытка искренне рассказать историю лирического героя зрителю. Эта история должна отозваться во всех, кто сидит в зале. И в этом код спектакля. Вперемешку с песнями Фрэнка Синатры, Тони Беннетта. Просто петь песни Синатры было бы странно. Я никогда не буду их исполнять так, как исполнял он. Это спектакль, а не концерт, и это совершенно оригинальная история.

— В 2020-м вы как-то рассуждали о тренде на сильные женские роли и даже поделились, что хотите реализовать историю про двух девушек.

— Да, это совершенно верно. Этот сценарий есть. Я хочу снять его как режиссер уже в следующем году, если все получится. Он называется «Бал». Сценарий мы писали вместе с Сашей Фоминым, а потом с Андреем Золотаревым. Для меня это очень дорогая моему сердцу история, как сейчас принято говорить, passion project. Мы писали его около пяти лет.

— Сегодняшний тренд — это сказки. Что для вас сказка — эскапизм, жизненный урок или, может, осмысление традиций, культурного кода?

— В первую очередь это создание некого мира, в котором, во-первых, интересно и благодаря которому ты можешь посвятить детей в какие-то жизненно важные понятия — о добре, любви, милосердии, принятии.

— Для взрослых это тоже весьма актуально.

— Конечно, сказки и надо делать для взрослых. Потому что мы часто забываем об этих вещах.

— А вам хотелось бы поработать со сказкой?

— Да, очень. Я всегда хотел сделать сказку. Просто раньше для меня это было дорого и сложно. Мы заговорили на студии о сказке еще десять лет назад. Но только недавно объявили об истории по мотивам известного мифа о 12 месяцах.

— Это единственный пока не осуществленный сценарий из заявленных вашей студией. Чем вас зацепила эта история настолько, что вы решили сесть за сценарий?

— Мне очень нравится миф о 12 месяцах. Про близнецов-братьев, про подснежники, которые ищут зимой, про эти первые признаки жизни после холодов.

В этом есть такая красота для меня — и визуальная, и смысловая, и мировоззренческая — что захотелось взять этот миф и рассказать по-своему. Это ни в коем случае не связано с Маршаком. В свое время свою сказку сочинила еще Божена Немцова в середине XIX века. А она, скорее всего, взяла эту историю из мифа, с которого я и начал. На его основе хочется рассказать свою собственную сказку.

— Вы как-то сказали, что и студия, и новые рабочие амплуа режиссера/продюсера возникли на фоне нехватки историй для себя как для артиста. Сейчас, когда у вас есть команда и ресурсы, решена ли ситуация с дефицитом материала?

— У меня не было задачи сделать студию под себя, чтобы она разрабатывала идеи только под меня как артиста. Есть проекты, где я буду участвовать как актер, а есть те, где я ничего не буду играть. И снимать тоже не буду. Только продюсировать. А по поводу предложений — актерам всегда мало. Нам всегда хочется играть. Мне кажется, в этом смысле аппетиты часто неудовлетворимы.

— Опустив все существующие ограничения и реалии, кого бы Данила Козловский хотел сыграть сегодня?

— В театре я недавно вспоминал пьесу «Слуга двух господ». Помните, была такая пьеса? И был гениальный спектакль Джорджо Стрелера, великого итальянского режиссера, основателя «Пикколо-театра» в Милане. Там грандиозный артист, Ферруччо Солери, который эту роль играл, по-моему, 40 лет. И я бы, конечно, хотел, чтобы у меня была такая роль. Можно назвать это ролью мечты? В том виде, в котором я для себя это вижу, — безусловно.

— А если говорить про кино?

— Это вопрос, который ставит меня в тупик, потому что список, с одной стороны, огромный, а потом все это начинает биться о сегодняшней реалии, и ты понимаешь, что эта роль невозможна, это неосуществимо, это даже называть сейчас нельзя. Хотя она не имеет например, никакого отношения к политике. Но кто-то сейчас обязательно найдет какую-то иезуитскую связь с чем-то... Поэтому вот так.

— Это тоже ответ, на самом деле.

— Да, тоже ответ...