— Валерия, вы начинали свою режиссерскую карьеру с псевдодокументальных драм о взрослении — от «Все умрут, а я останусь» до «Школы». Ваш авторский почерк изменился с тех пор. В «Мысленном волке» вы рассказываете снежную притчу о поиске веры, а во втором сезоне «Обоюдного согласия» используете сон с демонической фигурой как метафору домашнего насилия. Как произошел этот переход от прямолинейного диалога о повседневной жестокости к образной иносказательности?

— Я не соглашусь. У меня не было перехода, и мое кино не псевдодокументальное. Я использую авторский киноязык — так мне удобнее рассказывать историю. Можно сказать, что это мой метод сокращения дистанции между зрителем и героем: живая камера, документальная, которая создает эффект присутствия.

То, что было снято после них, тоже относится к поиску новых возможностей достучаться до зрителя через рассказ. Так что мой авторский киноязык не меняется никогда. Мне комфортнее с ним, будь то «Все умрут, а я останусь» или проекты, которые я снимаю сейчас, которые не являются целиком моей идеей.

— В вашей фильмографии отдельно выделяются истории женщин и девочек, которые проживают травму насилия. Катю из «Все умрут, а я останусь» избивают родители, Аню Носову доводят до отчаяния травлей, в двух сезонах «Обоюдного согласия» героини становятся жертвами сексуализированного и домашнего насилия, включая принуждение к интимной близости в браке. Чем вызвана тяга к трагедиям женщин и почему вы откровенно говорите об их страданиях?

— Дело в том, что фильм «Все умрут, а я останусь» был моей первой авторской идеей. Под его влиянием ко мне пришли другие проекты. Их заказывали другие продюсеры, которые вдохновились уже реализованной идеей. Полнометражные фильмы — «Все умрут, а я останусь», «Да и да» и «Мысленный волк» — это авторские проекты. Все остальные — продюсерские, внешние, снятые в моем стиле, с использованием моего киноязыка. Я не придумывала сериал «Обоюдное согласие», он не был делом всей моей жизни. Но он был моей работой. И диалогом с миром тоже. Конечно, в каждой работе есть очень много меня, и я стараюсь адаптировать под себя внешний проект, чтобы его искренне рассказать.

— Что страшнее — само насилие или то, как быстро общество к нему привыкает?

— Мне кажется, это одно и то же. Если бы его не было, не привыкали бы к нему. Насилие — это, по-моему, уже привычный элемент нашей повседневной жизни, во всех его формах.

— В документальном жанре вы работаете не впервые — был еще очень личный фильм «Папа». Но именно грубый «Емельяненко» выглядит исключением из реалистичных проектов о женских судьбах. Чем вас так заинтересовала его фигура?

— Во-первых, я бы не назвала его исключением. Во-вторых, «Емельяненко» мне предложили. На самом деле я его не сама открыла, это мой муж меня подтолкнул. Потом мы с Александром встретились, и я начала снимать спортивную драму. Мне показалось, что спортивная драма — это интересно и очень круто для меня. Такой жанр, которым в России не особенно занимаются. Я даже размышляю, не попробовать ли в игровом кино что-нибудь в этом же направлении. «Емельяненко» — это такой русский «Рестлер», получается.

— На Емельяненко вы смотрите с позиции наблюдателя, без восхищения и осуждения. Показываете его в разных состояниях: безнадежно зависимым от алкоголя, побитым на ринге, нежным с дочерью-принцессой и нестабильным в отношениях с женщинами — его романтическое настроение сменяется грубой силой и угрозами насилия. На ваш взгляд, портрет бойца получился достаточно объемным?

— Мне кажется, получился объемным. Просто люди, которые видят фильм и даже которые знают Сашу, они все равно остаются в шоке от того, насколько его можно рассмотреть с точки зрения его глубины. Потому что, когда мы смотрим рилсы или какие-то репортажи, это одно. А когда мы реально включаемся в человека и понимаем, какая в нем сила таится огромная и талант и как он это трансформирует в темную материю, это впечатляет.

— Несмотря на то, что вы держите дистанцию с героем, иногда все-таки прорываются попытки наставить его на путь истинный. Например, вы говорите, что трезвый Емельяненко совсем другой человек и что «он многое в жизни просрал из-за своего характера».

— Я тоже участник всех своих фильмов. Нисколько не скрываюсь и отдаю отчет, что в каждом авторском проекте есть сам автор и его портрет, есть модель его отношения к жизни, людям, которая отражает его сущность. Поэтому еще со времен фильмов «Сестры» и «Девочки» я себя не вуалирую. Нельзя! И поэтому с Емельяненко, как с героем, я тоже открыто вступаю в диалог.

— Ваши диалоги дополняют портрет Александра, как мне кажется. Он раскрывается в них.

— Мне интересно было с ним поговорить о жизни.

— Вы отмечаете в фильме, что «у каждого человека есть драма». Не это ли убеждение лежит в основе вашего творчества?

— Мне кажется, это убеждение лежит в основе происхождения жизни вообще. История человечества все равно начинается с драмы. Искушение Евы, изгнание из Рая. Или Большой взрыв. Понимаете? Даже эволюция очень драматична. Каким-то видам приходится исчезать, каким-то — бороться за выживание, доминировать, подавлять других. Как финал этой драмы — катастрофа, вымирание некоторых видов. Вот такая природная трагедия. Жизнь — это синоним драмы.

— История Емельяненко — это скорее трагедия?

— Он все еще жив, поэтому скорее драма, чем трагедия. Трагедия — это «Ромео и Джульетта».

— Александра окружают разные люди — мать, женщины, менеджер Виктор, с которым он познакомился в тюрьме. Каждый из этих людей раскрывает личность бойца через свое отношение к нему. Какую роль в истории играет Рамзан Кадыров, для чего он в фильме?

— Кадыров долгое время спасал его от алкоголизма. Только по этому поводу мы оказались у него дома, и я снимала их отношения. Я знаю, что он даже машину ему дарил. Я так понимаю, что потом эту машину забрали, потому что Саша не сдержал этот уговор и забухал. Но я снимала ровно то, как Рамзан Кадыров мотивировал его не бухать и заниматься спортом.

— Какой человек для вас Емельяненко? После того как вы сняли фильм, какие выводы вы о нем сделали?

— Это сказка про русского богатыря. А настоящая сказка всегда сопровождается темной инициацией героя. Это история о том, как Бог наделяет человека талантом, а человек им не пользуется. Это притча про семена, которые упали на асфальт и не проросли. Вот такой Емельяненко — богатырь, талантливый гений, у которого есть все для того, чтобы быть счастливым.

— Вы снимали кино в жанре притчи — это «Мысленный волк».

— Я думаю, что притча и документалистика очень близки. Христос говорил притчами с простыми людьми, то есть говорил на их языке. Они пасли овец, виноград выращивали, а он им объяснял, как устроен мир и человеческая совесть, на их языке — притчевом, или, в контексте нашего разговора, документальном языке. Сложные вещи простыми словами. Я вижу взаимосвязь.

— В фильме вы говорите матери Емельяненко, что вам неинтересно обсуждать политику. Но недавно у вас в телеграм-канале появился пост. Я процитирую: «Как выйти из экзистенциального кризиса. Перестать искать готовую идеальную Россию. Ее больше нет в виде идеи, которая все объяснит и оправдает. Значит, остается только одно — собирать ее из себя». Откуда появился порыв поделиться этим и что вы в него вкладывали?

— На мой взгляд, это высказывание не имеет отношения к политике, но относится к психологии человека. Люди вокруг испытывают стресс. Я им просто посоветовала в России долго жить. Подсказала, что надо делать, чтобы жить долго. В таком случае есть шанс побольше увидеть, стать свидетелем других времен. Все, что я пишу там [в телеграм-канале], находится в поле психологии. Много всего я сама проживаю и из своего личного опыта пишу свои посты.

— Я читала в одном из ваших интервью, что вы уже не хотите снимать драматические истории про женщин и что исторические драмы вас больше привлекают.

— Кому не хочется снимать исторические драмы?! Вот мне интересно — покажите такого человека.

— И вот сериал «Княгиня Ольга» для «Первого канала» — самый масштабный проект в вашей карьере. Как возникло желание снять историческую драму?

— Я с удовольствием берусь за крупные проекты, потому что все доступные мне художественные инструменты я уже использовала. В России любят говорить: «Вот вы попробуйте без денег снять». Я тот человек, который уже 10 тыс. раз доказал, что снять без денег я могу все. Но расширять свой талант и тренировать суперспособности мне необходимо со средствами. Чтобы реализовать какие-то крупные идеи, новаторские, необычные и нестандартные, нужны бюджеты. Лично мне свои идеи хочется реализовывать в костюмном фильме.

— Это была бы прямо авторская сказка, непохожая на госпроекты?

— Вообще, я убеждена, что все, что делается [режиссером], это авторское кино. Не могу понять, как это может существовать по-другому. Но, парадоксально, оно существует: все разные режиссеры снимают одинаково. Либо это какой-то тайный заговор, либо методичка. Это настолько одинаково, что слепи ты все эти фильмы вместе — получится один большой фильм. И для меня, конечно, это загадка. Хотя я уже взрослая тетя, до сих пор не могу понять, как столько разных режиссеров снимают абсолютно одинаковый контент.

— Исторические драмы — это всегда про адаптацию фактов для кино. Где, по-вашему, проходит граница между фантазийным отступлением и искажением биографии?

— Нигде. Историю также писали люди. И также всегда ее через свою призму прогоняли со времен античности. Так что, по-моему, невозможно ее исказить. История интерпретирует события, а точнее сказать, человек, записавший исторические события, интерпретирует их в процессе фиксации. Все архивы тоже кем-то писались, потом переписывались. Я понимаю, что это может злить. И меня тоже это может злить. Но это факт. Так всегда было.

— В прошлом году вы анонсировали боди-хоррор «Ням-ням» с Леонидом Якубовичем. Откуда у вас возник интерес к боди-хоррору, который сейчас переживает ренессанс, если вы не раз признавались в интервью, что не смотрите современное кино.

— Очень мне нравится этот жанр, и я люблю смотреть хорроры. Если я говорю, что я не смотрю кино, это не значит, что я буквально и принципиально его не смотрю. Просто есть люди-синефилы, которые реально знают очень много о кинематографе, смотрят все, что выходит. Но мне не хватает свободного времени на это, мне есть чем заняться. А когда искренне захочется, смотрю хорроры.

— В России, мне кажется, хоррор все еще недостаточно развит.

— Да, но я не знаю, почему его у нас не снимают. Говорят, что его не смотрит зритель. Ну, с Якубовичем бы посмотрели. У меня тем более он снят, просто его не согласовали на «Первом канале». Якубович снялся у нас без уведомления дирекции, с которой у него договор. И поэтому, пока он работает на «Первом канале», проект не может выйти.

— «Ням-ням», наверное, сатирический?

— Возможно, но я не могу сказать, это надо смотреть. Пока что я одна им наслаждаюсь.

— А хорроры какого направления вам больше нравятся?

— Мне нравятся фильмы ужасов, там, где не метафизика и не призраки, а именно где, например, кто-то от кого-то убегает, кто-то пытается проникнуть в дом. Ситуации с маньяками, преступниками, какими-то племенами либо выживанием. Последняя тема вообще любимая. Я и подкасты о выживании наизусть знаю, мои дети со мной слушают все подкасты про Эверест, про альпинистов и спелеотуристов, которые застревают в узких пещерах. Это наш контент. Я хотела бы кино про это снять.

— У нас качественных фильмов такого жанра, мне кажется, тоже нет сейчас. Чаще про маньяков снимают.

— Сериалы про маньяков мне не нравятся: я девочка — и мне такое не очень интересно. Даже не знаю, кто смотрит сериал: надо же людям и работать, и хобби заниматься, и спать когда-то, и что-то делать. За котиками лотки убирать. И вот когда смотреть сериалы?

— А к маньякам у российской аудитории почему такой огромный интерес, на ваш взгляд?

— Возможно, потому, что это свободная зона для авторов. Вокруг цензура и самоцензура, все перестраховываются, берут темы относительно безопасные. Еще, вероятно, потому, что такие истории снимают напряжение. Люди смотрят сериал, слушают подкаст, чтобы немного спустить пар, который копится внутри. Особенно от киносказок. Сначала сказка, а потом надо обязательно заглянуть в реальность.

— Вы ощущаете на себе давление цензуры в кино в последние годы? Мне кажется, сейчас уже снять такие проекты, как «Все умрут, а я останусь» и «Школа», достаточно проблематично.

— Да, ощущаю. Много моих проектов завернули, то есть я даже не получила ход. Мне сообщили, что я не смогу получить финансирование, что нужно адаптироваться к реальности. Я все время ощущаю давление, ведь мне все время хочется больше и больше разворачиваться вглубь человека и ситуации. Но развернуться не дают, говорят, что от такого разворота может в обществе случиться раскол. А мне кажется, я, наоборот, стараюсь объединить общество.

— В интервью вы говорили, что снимаете документальный фильм о себе. Когда нам его ждать и какой у него фокус?

— У меня после «Емельяненко» выходит достаточно скоро еще один фильм, поэтому сейчас надо потерпеть.

— И последний вопрос: как в условиях цензуры выживать авторскому кино, говорить на острые темы?

— Я не знаю. Мне просто надо начать снимать кино, и я пойму. И все вам расскажу.