Подписаться«Макс»

— Вы начали писать песни еще в подростковом возрасте: сначала стихи, потом песни. Что вас к этому подтолкнуло? Вы когда-нибудь рефлексировали на эту тему?

— Я родился в другой эпохе. В другом мире, который уже практически не узнается. Честно говоря, я полон ностальгии по тем временам. И сочинять начал сперва все-таки стихи. Где-то в 12 лет, совершенно верно. А потом, лет в 14–15, стал писать песни. Это совершенно другое. Я думаю, что стихи — это стихи, а песенные тексты — это песенные тексты. Вообще разные вещи. Как романы и сценарии. Можно быть романистом, не уметь писать сценарии — и наоборот.

— Вы писали эти песни, чтобы петь их во дворе?

— Да, конечно, я развлекал своих друзей. И мне это нравится. Для меня песня — это кусочек жизни, скол жизни. То есть, как в кино, например. Ты посмотрел кино и что-то такое узнал о жизни, что-то понял, что-то прочувствовал. То же самое с песней происходит. Песня прилетела к тебе, и что-то в твоей жизни изменилось. И я приходил, помнится, из школы, брал гитару, заваливался на кровать и что-то там брал какие-то аккорды, в моей голове какие-то мысли роились.

И так, в общем, песни сами и выходили. То есть, конечно, стихотворения, а потом уже песни. Но их объединяет одно — это сформулированная законченная мысль. Были, например, в школе, теоремы, которые мы заучивали. То же самое и в словах.

— Как вы объясняете себе, откуда у вас этот дар — формулировать так, чтобы в тексте не оставалось ничего лишнего?

— У каждого человека есть свой дар. Была у меня забавная история. Как-то раз один астролог сделал мне натальную карту. Причем я был юн, мы с моей девушкой шли по Москве в девяностых годах, встретили этого астролога на улице. Мы сели в кафе, типа «Шоколадницы», взяли кофе, и он, узнав у меня дату рождения, нарисовал карту прямо на салфетке. И объяснил ее так: «Твое пожизненное назначение — наклеивать ярлыки. Предположим, приходит к тебе человек и что-то долго рассказывает, а ты потом пару слов ему ответишь, и он все поймет». Возможно, именно так дар формулировать ему показала эта натальная карта.

При этом у меня есть чувство музыки и людей. Когда я слушаю мелодию, я понимаю, про что она. И поэтому песни стараюсь писать такие, чтобы мне было не скучно их слушать. Жизнь не должна проходить впустую. А для этого нужно что? Чтобы песня давала какое-то ощущение. Так что я ищу слова, которые раскроют мелодию. Знаете, как спичка чиркнула — искра появилась.

— Мне всегда казалось, что написание песен — это не просто подбор слов и формулировок, а переработка опыта. Или я путаю авторскую песню с чем-то другим?

— Совершенно верно. Не должно быть пустых песен. Ошибка думать, что песня — это чисто попрыгать-поплясать, что слова в ней не важны. Когда люди слушают музыку, они все равно что-то себе представляют. Текст это раскрывает. Напиши какие-то другие слова к этой одной мелодии — и возникнет другое ощущение. Мне, как автору, нужно найти то, что будет наиболее ценным. И я порой страдаю, и все слушатели (даже если не понимают этого) от того, что живет мнение о песнях как о коммерческом товаре. Как о хите. Что это такое? Хит — это удар. То есть тебя ударило, и тебе захорошело — ходишь, шатает тебя.

— Как вам кажется, сегодня на эстраде есть авторы, которые пишут достойные песни?

— Думайте сами, ведь хорошая песня — это понятие субъективное, не хочу влиять на ваше мнение. Авторов перечислять не буду. Если я слышу плохую песню, мне физически становится плохо. Не умею слушать музыку фоном. Так что слушаю что-то выборочно. Если есть песня, которая нечто сделать людям ценное позволяет, то она будет хороша, нравится она мне или нет по субъективным причинам.

— Помимо эстрады, которая представлена на ТВ, у нас есть инди-музыка — независимая, и в ней много удивительных самородков. И осмысленных текстов. Мне кажется, это поколение музыкантов унаследовало смыслы и принципы сочинения песен от рока и альтернативной сцены конца 1990-х, 2000-х и начала 2010-х. Но сейчас у них нет централизованной площадки и, возможно, продюсеров, которые могли бы собирать эти песни в какие-то комплексы для прослушивания — на радио и так далее.

— То есть все-таки нет?

— Они есть, но атомизированы: находятся в отдельных смысловых пузырях и принадлежат своим слушателям. Из-за алгоритмов стримингов эти самородки отделены друг от друга, из них не складывается целой картины, которая на самом деле есть и действительно дает надежду, что российская музыка не потеряла смысл.

— Да, конечно, это важно, и я не сомневаюсь, что такие авторы есть, периодически я что-то слышу. Бывает, что музыканты удивляют в хорошем смысле слова. Странно, что если они есть на площадках, то они не объединены какими-то событиями.

— Нет, бывают фестивали, например «Дикая мята» или «Близость». Есть и другие площадки, где выступают группы с более-менее осмысленными текстами.

— Какая-то естественная раскрутка.

— Да, но это все равно не тот вайб, простите за слово (хотя оно емкое). Раньше мы слышали такие песни из каждого утюга — те же «Снегири», условно говоря, или «Шелковое сердце». «Шелковое сердце» застало меня лет в семнадцать, и это было то самое попадание, настоящий хит. Сейчас, чтобы найти песню, которая так попадет в тебя в семнадцать, нужно идти в TikTok, на стриминги, где все распределяется алгоритмами. И не всегда выпадает что-то достойное.

— То есть получается, что очень легко потреблять то, что тебе не нужно? А то, что нужно, приходится искать.

— Как здорово вы формулируете.

— Того мы и пожелаем читателям. Ищите, пожалуйста, то, что вам полезно и нужно.

— Да, надо не забывать усложнять свои предпочтения.

— Кстати, я как-то говорил (может, и в сердцах), что лучшие мои песни — это те, которые никто не слышал. Хорошие песни в шоу-бизнес редко попадают, потому что он заинтересован в хитах.

— А что стало с хорошими песнями?

— Которые не попали? А есть вещи, которые так и остались лежать, которые по 10–20–30 лет у меня лежат и никуда не деваются.

— Вы не пробовали их кому-нибудь предлагать?

— Это мне кажется довольно сложным. Я просто не нашел подходящего исполнителя. Артист — это исполнитель. Его задача — не нести народу что-то великое ценное, не проповедником быть. Развлекать людей, зарабатывать деньги. Вот в чем дело. Тоже для меня больная тема. Иронично, что артисты, как правило, не понимают, о чем поют. Среди них распространенный комплимент, знаете, какой? «Текст не ломает».

— Что это значит?

— То есть когда артист поет эти слова, внутри его ничего не сломает, не вызывает лишних эмоций. Гладко идет, вылетает само. Я периодически напоминаю: «То, что вас ломает, цепляет людей». Ведь чтобы поймать людское внимание, нужно вызвать эффект этого мгновенного шока. Чтобы слушатель огляделся, задался вопросом: что же там такое, ну-ка, интересно?

— Это как в «Снегирях»: «Снегири-герои, погляди, словно капля крови на груди».

— Со «Снегирями» была отдельная история. Мы только познакомились с Игорем Матвиенко, и он показал мне эту мелодию. Сказал: «Вот, напиши что-то вроде «Улетают, тают, тают». А я подумал, что у каждого артиста, даже начинающего, есть такая песня. Все любят это словосочетание. Нужна была какая-то игра слов. Типа «снегири — не гири». Конечно, это временная была идея, и я собирался что-то другое придумать. Игорю понравилась эта фраза, и я стал думать, что в этом что-то есть. Разматывал историю дальше, что снегири — птицы, летят наверх. Гири тяжелые — вниз падают. Снегири — это мечты, гири — это реальность. Потом подумал: «Ну хорошо. А почему снегири, а не гуси-лебеди, например? Ну, они же красные, с красной грудью, значит, они раненые». И все это в тексте записал. Так что возникла такая песня, а за ней — плеяда гэгов, шуток, мемов. Хорошо, в общем, что люди развлекаются.

— А он?

— А он сделал: «Не замолишь, не заплачешь». Почему так? Ну, потому что, когда девочки плачут, это… полезно для шоу-бизнеса.

— Когда девочки плачут, это очень полезно для шоу-бизнеса. Так и запишем.

— Хорошо конвертируется.

— Со «Снегирями» разобрались. А «Шелковое сердце» музыкально очень напоминает Dire Straits.

— Dire Straits?

— Да, вступительный цепляющий проигрыш особенно.

— Его, кстати, придумал аранжировщик.

— Чудесный аранжировщик попался. Расскажите, как так вышло.

— Эту песню мы с Паскалем (Павел Титов. — РБК Life) петь не собирались, даже хотели продать и почти договорились с покупательницей. Но не сложилось. А потом мы записывали вместе альбом — очень классный, рекомендую. И вообще «Шелковое сердце» — не самая лучшая песня среди тех двух альбомов, которые мы с Паскалем сделали. Так что просто рекомендую хорошие песни. Послушайте, пожалуйста.

Так вот. «Шелковым сердцем» мы хотели «добить» наш первый альбом. Аранжировку ей сделал Алексей Кузнецов, музыкант из Твери. Мы именно там писали, на студии «Салам». Алексей рядом жил, принес нам аранжировку. Я очень удивился, не ожидал ничего такого. Очень классная получилась. И пошло-поехало. Кажется, если бы я подумал над песней всерьез, может, что-то другое с ней сделалось бы. Но это все судьба. Песни — живые сущности. Родились и живут своей жизнь. Как дети. Повлиять на них потом сложно.

— Кстати, как вы стали сотрудничать с Паскалем?

— Как-то раз одна девушка меня попросила, чтобы я написал ей то ли песню, то ли только слова. В таких случаях я пытаюсь узнать, о чем вообще человек поет, чтобы понять их «вайб». Она мне дала свой альбом. Я говорю: «Слушай, а вот эта песенка у тебя симпатичная, мелодия хорошая. Кто написал ее?» И она рассказала, что это ее однокурсник из Гнесинки, на джазовом отделении. Я попросился знакомиться. Павел потом рассказал, что мы и до этого знакомы были, но я так и не вспомнил. Так вот, он приехал ко мне сразу с гитарой, сел и стал петь — одну за другой. Я говорю: «Слушай, у тебя голос классный». Он отвечает: «Так я же вообще профессионал, я пою». Есть в его голосе эта эмоция, теплота, мелодичность, которые меня и зацепили. Так что я предложил ему проект.

— Почему именно Паскаль?

— Я тогда страдал от того, что ощущал огромный разрыв между попсовыми песнями, ну, и как бы непопсовыми. То есть их противостояние. Вроде как есть тупой жанр «попса», где все веселятся и крылышками машут, да? Смысла в нем быть не должно. А есть песни серьезные, типа рок, авторские. Где тоска. Приходишь к неутешительному выводу, что русскому человеку нужно мозг отключить, чтобы начать веселиться. А если он начинает задумываться, то впадает в тоску. Почему так? Задаваясь этим вопросом, я пытался совместить осмысленные тексты с позитивным отношением к жизни.

А что назвали в честь физика Блеза Паскаля? Единицу давления. Иными словами, наш Паскаль — это необходимое давление на слушателя, чтобы вызвать в нем осмысленную эмоцию.

— Как получилось, что потом вы ушли в шансон, который чуть позже стал гораздо более заметным жанром?

— А я разве ушел в шансон?

— Шуфутинский, например.

— Я просто писал песни.

— То есть он уже сам себе выбирал какие-то?

— Не совсем. Всегда есть какой-то стимул. Прийти к артисту и сказать: «Давай, я напишу для тебя что-то» — не всегда получается. Конечно, и такое со мной бывало, но надежнее, когда наоборот. Артисту нужна песня, он говорит: «Слушай, напиши мне что-нибудь». Первую песню для Шуфутинского мы написали с Игорем Крутым. «Ночь». Это просто шедевр. Есть еще «Фонари», тоже рекомендую. А потом с Игорем Зубковым начали писать для Миши. Я его так называю, по-свойски, Миша.

Очень много для него я написал, думаю, песен 80. Игорь Зубков с ним быстро нашел общий язык, поскольку Шуфутинский знал его отца. И они были будто на одной волне. Мы написали целую энциклопедию песен. Некоторые вполне могли быть в репертуаре Джо Дассена, Рэя Чарльза. А первый наш альбом Шуфутинский назвал «Ну и ради бога». В нем была песня «Пацаны».

— Серьезно?

— Не моя, правда. Но все остальные там были моими. История долгая, но из того материала можно было составить целую антологию восприятия жизни мужчинами. Раскрутилась лучше всех «Марджанджа» с альбома «Бум-Бум» 2003 года. Как ни верти. А единственная песня, которую я считаю настоящим шансоном, это «Наколочка». За ней простая история есть: как-то я ехал в такси, с водителем общался, и он начал мне объяснять смысл наколок. Я потом быстро написал текст, Игорь — музыку. И все, больше этой тюремной темы я никогда не касался. Хотя понимание шансона как тюремной музыки — выдумка внутри нашей страны.

— Шуфутинский, мне кажется, человек с особой физикой.

— Харизмой.

— Да, именно. В нее сложно внести то, что пытались внести вы. Она будто бы обволакивает ваше стремление создать шедевр, превращает во что-то вроде «Наколочки».

— Тепло. Миша жизнью наслаждается. Есть одна из моих песен у него, которая мне нравится, — «Барышня-черешня». О том, как человек приехал домой куда-то под Краснодар, в кубанские места. И там рассказано, что птицы слетелись на пашню, ребята купают коней, там строят дома и так далее. А припев: «Тихо улыбается весной барышня-черешня, вся на счастье зацвела так же, как и я. Жизнь моя — не лютик, боже мой, грешен я, конечно. Ты своей любовью, как весной, напои меня». А Миша спел: «Жизнь моя не лютик, боже мой, ха. Грешный я, конечно».

— Вы чувствуете себя в такие моменты непонятым? Вас это ранит?

— Кто ищет, тот найдет. Я думаю, что если смысл слушателю интересен, то он его раскопает. Если бы не Шуфутинский, не было бы этих песен вообще. Они написаны для него. Поэтому я благодарен ему за то, что он их спел. И другим артистам. Они, может быть, донесли не так, как я хотел бы.

Если подумать, то скорее нет — я не страдаю от непонятости. Многообразие артистов влияет на многообразие текстов. Феномен рождается человеком. Вот Татьяна Овсиенко — в свое время она выдала феномен такой искренности, простоты, душевности. Я даже сказал Игорю Зубкову, что проект будет называться «Устами младенца глаголет истина». Максимально важные слова, сказанные просто. Думаю, поэтому эти песни будут жить долго.

Когда я встретил Григория Лепса, мы пообщались немного, и я написал такую строчку: «Поселилась и пригрелась в моем сердце крыса-ревность». А для Алексея Чумакова: «Счастье — это когда ты без звонка можешь войти в мой дом». Должен был появиться такой человек, такая мелодия, чтобы родились эти слова. Это и плюс, и минус моей работы.

— То есть вы не только сочиняете, но и опираетесь на конкретного артиста, который будет это исполнять?

— Да, конечно. Иначе вообще никак. Я пишу роль для артиста. Слушатель должен полюбить певца. Так что я пишу такую роль, чтобы человек посмотрел, послушал и сказал: «Какой он классный!»

— Работа имиджмейкера. А вы не пробовали перепеть эти песни сами?

— Вот потому и не пробовал. Потому что это имидж, созданный для других людей.

— Но вы же в конце концов можете их исполнить.

— Да, могу. Есть и другие песни, какие-то из них я записал сам. Есть такие, которые ждут часа, когда я принесу их в студию. И есть вещи, из которых я уже вырос. Значит, подожду, пока появится кто-то достойный их спеть. Сейчас, например, детям пишу.

— Да, я как раз хотела перейти к этой теме. Получается, сначала вы писали для эстрады — делали хиты. Потом были Шуфутинский, Лепс, эстрадники вроде Чумакова или группы «Премьер-министр». А теперь — дети. Почему дети? Это я сейчас немного в стиле Тины Канделаки спрашиваю: потому что дети — наше будущее, наша надежда, больше надеяться не на кого? Что произошло?

— Наверное, не без того. Действительно.

— Я послушала часть первого альбома «Голоса нашего детства», который вышел в 2024 году. Но не совсем поняла концепцию. Где-то звучит взрослое соло, а хор только украшает песню. Почему не все композиции записаны непосредственно детьми?

— Мы искали наилучшее звучание для песен. В каких-то дети и не должны были петь. Но вы задали сразу два вопроса. Первый: почему дети? И второй: как так получилось?

— Да, давайте начнем с истоков.

— Иногда я писал песни в детскую аудиторию. Основной посыл исходил из семьи Макарских — Виктории и Антона. Они попросили меня написать детских песен для них, в семью. Какие-то они поют на своих концертах. Мне же нравятся песни моего детства, и я загорелся сделать что-то подобное. Тем более что я переживаю отсутствие серьезных тем в разговорах с детьми через песни. Считается, что дети должны бесконечно развлекаться, играть. Но ведь и расти нужно. Так что я задумался о создании хорошей детской песни. Когда начинаешь об этом всерьез думать, вспоминаются ведь советские песни, не так ли? Почему же у нас, в современности, нет подобных песен?

Мне захотелось луч маяка такой направить в ту сторону, к нашим предкам, которые все эти песни писали когда-то и слушали. И посмотреть, как на это отреагируют дети. Поэтому, отвечая на первый вопрос, на альбоме не все песни исполнили именно дети. Паскаль, например, выступил и автором, и исполнителем песенки «До, ре, ми». А когда мы стали работать над вторым альбомом, который еще не вышел, но вскоре релиз будет, мой творческий партнер Максим Артемьев предложил написать песни для совсем маленьких детей. Тут я, признаюсь, ощутил неловкость, потому что детским автором себя не считаю. Глубиной и серьезностью, к которой я привык, боюсь детей «грузить».

— Написать что-то вируснее Baby Shark в этом случае сложно.

— Так что Максим начал сам писать мелодии. И поскольку я привык реагировать на музыку, они стали для меня этими хлебными крошками. Эта песня о том-то, вот эта — об этом вот. Теперь я чувствую себя не только комфортно, мне вообще хочется сделать много разных песен. Вот есть такое понятие «детский мир»: ребенок должен быть окружен добрыми предметами. Такими, что создают комфорт и защиту и помогают познать мир. Правильно? Так и мне хочется сделать такие песни, которые помогут не только наполнить его, но и дать осмысление. Не может быть простых действий — любое должно быть проговорено, понятно. Песней проговаривать вещи легче. Так возникают фразы-мантры, вроде «Кто ищет, тот всегда найдет».

— Не кажется ли вам, что «Голоса нашего детства» и ваши песни могут остаться незамеченными именно потому, что их нет в вирусной среде? Песни «Голубой вагон», «Крылатые качели» и другие вышли из советской поп-культуры — фильмов, мультфильмов. Выпуск альбомов и медийная поддержка могут быть недостаточным трамплином для «народности».

— Это, конечно, серьезная история. Само по себе ничего не раскручивается, и разговоры про «посадил семечко — выросло дерево» в современной среде мало помогают. Сейчас переизбыток музыки и песен. Когда я был маленький, контента было очень мало. Тогда разговоры вроде «Вот, послушай песню» были нормой. А сейчас все сливается в бесконечный шум. Тем более что полно недостойного, честно скажем, материала. Так что и отношение к нему размывается.

Что касается детских песен, то мы самостоятельно развиваемся, готовимся этот материал раскручивать. Через знакомства, через старые связи собирается команда. Сами наши действия ведут нас к определенным результатам. Так, создавая наши песни, мы стали работать с Дворцом творчества детей и молодежи на Миусах. Стало очень хорошо получаться. Есть взаимопонимание, взаимная симпатия.

— Раньше вы имели дело со взрослыми артистами, а теперь все изменилось. Какие у вас ощущения от работы с детьми?

— Мне нравится. Бывает, правда, чувство, что я сложновато говорю. Но, к счастью, моя команда знает, как меня выручить. Это, например, Алексей Хватский, очень много работавший с детскими коллективами. Он и сам пел в детском хоре и всю жизнь варится в этой среде. Так что мне спокойно. Понятное дело, что любой процесс всегда может выйти из-под контроля. Но если есть добрая воля, человеческое отношение, ты просто хочешь, чтобы было по-хорошему, и есть люди, которые наблюдают со стороны или участвуют в процессе, твои единомышленники, вы справитесь. Не могу назвать каких-то формул специальных, я тут необразованный человек. Все делаю по наитию. Сложно, конечно, но выбора нет.

— Как говорят, чтобы вырастить одного ребенка, нужна целая деревня. У вас появилась своя «деревня», чтобы вложить детям в головы какие-то добрые вещи.

— Добрые вещи — да, и это очень хорошая, кстати, основа для общения с людьми. Мы замечательных людей встречаем, и родители прикольные у них. И сами дети — я даже не ожидал. Они все время удивляют: надо же, как в таком юном возрасте можно быть настолько интересными. Когда-то во время работы в шоу-бизнесе мне говорили: «Там молодежь, им умные песни не нужны».

— Какой-то эйджизм и хамство в отношении к людям.

— Да, вот в том-то и дело. И я всегда удивлялся, ведь у детей мозг работает гораздо быстрее. У них есть запрос на информацию, на эмоции. Это взрослым свойственно находиться в иллюзии, что они все узнали в этой жизни. Молодежь же испытывает острую потребность в этом. Так что я считаю, надо все это исправлять.

— Когда мы слушаем музыку, мы подключаем прежде всего эмоциональное, а не аналитическое. Основной пласт музыкальной культуры действует именно на эмоции, а не на интеллектуальное насыщение. Для интеллектуального насыщения есть книги, журнальные статьи и так далее. Наверное, поэтому и появляется упор на такую выученную глупость.

— Правильно, но вы же понимаете, что эмоции тоже имеют свои смыслы. Мы испытываем восторг от великого произведения, плачем, когда смотрим выдающийся фильм, или отрываемся под какой-нибудь…

— Треш-метал.

— Да. Это ведь разные эмоции? С разным смыслом. Еще я верю, что у каждой эмоции своя длина волны. Есть низкочастотные, а есть высокочастотные. С этой точки зрения, эмоция перетаскивает нас на свою волну. Вот ты в прекрасном настроении, но вдруг услышал или увидел что-то неприятное, и оно в тебе засело. Потом оно где-нибудь вылезет. И наоборот. Отчасти песня — это психоанализ. Кстати, я сторонник идеи, что плейлист — это диагноз.

— В таком случае я обречена.

— Ну вот, подумайте.

— На самом деле нет, там все сбалансировано: 1980-е, 1990-е, 2000-е, русская и нерусская музыка — чего только нет. Чем разнообразнее музыку ты слушаешь, даже если не всегда вникаешь в историю отдельных композиций, тем легче настраиваться на чужую эмоциональную волну.

— А ведь еще есть время для созидания, а есть — для разрушения. Разрушительные эмоции тоже нужны. Так что не всегда должна благодать нас развлекать.

— Наша способность объединять звуковые волны в осмысленный поток и распознавать в нем оттенки — это, конечно, невероятная магия. Я имею в виду музыку как таковую.

— Кто бы как ни относился к божественному, я думаю, Бог создавал мир по принципу мозаики. Это разноцветные стеклышки, которые образуют большое панно. По замыслу Божьему должна получится очень красивая картина. Мир ведь сам по себе прекрасен, столько в нем удивительных мест. Люди, я считаю, должны вписываться в этот мир своей красотой. Создавать и воспроизводить такую мозаику. Но они все пытаются играть не те роли, которые им заданы, что-то по-своему сделать. Из-за этого мир превращается в то, что мы имеем.

— Люди часто сами себя не знают и не помнят.

— Это верно. Получается, роли люди часто и не играют сами, да. Они просто статисты, да.

— NPC, как сейчас говорят. В видеоиграх есть главный герой, а есть NPC — персонажи, которые просто создают фон.

— Это очень грустно. Тем более что я на 100% уверен, что никто не рождается просто так. Каждый человек — это маленькая вселенная. И у каждого человека есть свои возможности, свои задачи, свои смыслы на Земле. Так что отчасти мне повезло заниматься песнями, потому что песни как раз являются такими же стеклышками цветными, которые наполняют жизнь людей. Конечно, хотелось бы все делать правильно, в силу обстоятельств. Одному, конечно, не сподручно.

Книжку можно написать самостоятельно. Положить ее под подушку и наслаждаться самим фактом. Написал. Книгу! И с песней так же поступить. Но чтобы она стала работать, обрела жизнь, нужен свой маленький заводик. Вот его мы и пытаемся построить.

— Проводя аналогию с зубной феей, песню она, к сожалению, из-под подушки не заберет и ничего в обмен не оставит. Но, может быть, к черту этот шоу-бизнес? После того как вы реализуете все, что хотели, с «Голосами нашего детства», может быть, займетесь собственным авторским проектом? Жизни впереди еще много.

— Я исполнял свои песни, даже давал какие-то концерты со вторым гитаристом вдвоем. Но наступает момент, когда песня сделана, собрана, сшита, и на этом для меня процесс завершен. То есть дальше я понимаю, что мне нужно куда-то идти, договариваться, раскручивать ее. Но это не мое призвание, мне это неинтересно.

Поэтому нужна команда, где каждый занят своим делом. Ты выполнил свой кусочек работы, передал эстафету и так далее. Это нормально. По части шоу-бизнеса, я никого не хочу обвинять или ругать за «не такие» песни. Моя цель — свою работу выполнять осознанно. Чтобы мы все жили более счастливо, осмысленно. Чтобы был смысл в том, что мы делаем каждый день.