Русский блокбастер и зритель кинотеатра

— Начну с козырей. Что такое блокбастер в России сегодня?

— Мы живем во времена аттракционного кино, когда зритель делит фильмы на те, которые можно посмотреть дома, и те, которые требуют похода в кинотеатр. «Последний богатырь. Колобок» — это про кинотеатр.

Вообще название «блокбастер» нам принесло из стран заморских. Раньше это называлось просто масштабным кино. Потому что «Война и мир» Сергея Бондарчука — это не блокбастер, это масштабная картина-полотно. Кто-то называет это шоу-кино, кто-то — аттракционным кино.

Кинотеатральный опыт меняется, принцип смотрения меняется. Зритель может купить подписку за 400 руб. на целую библиотеку фильмов и сериалов и будет полностью доволен. Иными словами, людям легче и выгоднее смотреть кино дома, чем выйти в кинотеатр. Поэтому и фильмы сложнее снимать — с оглядкой на эту особенность смотрения, возникшую после ковидных времен.

Я снимаю разные фильмы. Большие и малые. Есть у меня и блокбастеры, большущие истории, и есть камерные, вроде «Мужу привет», который в прошлом году выиграл ММКФ. Это доброе и трогательное кино, которое можно прекрасно посмотреть дома с семьей. И да, в прокате мы заработали примерно 3 млн руб. Это фактически ничего. Хотя по ТВ фильм показали с прекрасными цифрами. Как показывает практика, добрые фильмы, но не аттракционы и не фильмы-события, какими бы они ни были по качеству, зрителю в кинотеатрах практически не нужны.

— Практически?

— Скорее даже фактически.

— То есть ему нужно злое кино?

— Нет, зрителю нужно доброе кино, дающее надежду, но аттракционное. То, что можно посмотреть именно в кинотеатре. То, что дает размах, графику, большие приключения. Даже мелодрамы в последние годы набирают ход, как мы видим. «Сводишь с ума» — в прошлом году, «Твое сердце будет разбито» — в этом. То есть зритель не против увидеть любовь в кино.

— Мне кажется, такие фильмы для определенной аудитории созданы. Подростки такое любят. Молодому поколению, может, нужно пар спустить.

— Это всегда аналитика постфактум. Ведь выходило разное, но почему-то стрельнуло именно это. Волшебство как будто. Мы можем говорить: «Ну слушайте-ка, вот, да все было понятно». Классическая история с «Чебурашкой», когда все начинают рассказывать, почему фильм собрал 6 млрд руб.

Важно смотреть не только на деньги, но и на количество зрителей. Первого «Чебурашку» посмотрели 10 млн человек в кино, а второго, по-моему, 6 или 7 млн. Но касса получилась идентичная.

— То есть киноблокбастеры в России сегодня — это тот аттракцион, который должен заманить зрителя и…

— Это во всем мире. Давайте не будем путать.

— А у нас?

— И у нас. Слушайте, а чем зритель в России вообще отличается от зрителя, не знаю, в Китае или в Америке? Ничем.

— В Китае, мне кажется, да мало чем уже.

— И в Америке, честно говоря, ничем абсолютно. Это человек, везде он одинаковый. Особенно если зритель продвинутый, с подписками на стриминги.

Есть такая штука всегда в обсуждениях: когда нам удобно, мы сравниваем себя с мировым кинорынком, а когда неудобно — не сравниваем. Вот тут надо определиться.

— Я тут поспорю. Когда мы говорим о мировом опыте и примеряем его на себя, мы скорее делаем это из контекста глобализации, в которой мы воспитаны, в которой выросли и привыкли пользоваться последние 20–25 лет. Социальное устройство и финансовые возможности для съемок фильмов заставляют нас оглядываться как раз на западный опыт. Но проблема в том, что наш собственный опыт недостаточен, чтобы ставить его в пример регулярно. Нашей индустрии кино, современной, сколько лет? 30?

— Я с вами не согласен. Нашей индустрии 100 лет. Мы потомки Рязанова, мы потомки Меньшова, Эйзенштейна, мы прекрасно умеем делать кино. А еще мы потомки крутых художников, которые учились в Италии и вообще в Европе, жили там по пять лет каждый.

— Ну тогда можем и 800 лет отсчитать.

— Я к тому, что у нас потрясающая культура. И если мы говорим про кино, то должны говорить про советское наследие. Все российское кино основано на советском. То, что мы потихонечку в аттракционном кино начинаем как-то развиваться, это тенденция даже не этой последней тридцатки.

Когда в США снимали «Звездные войны», у нас снимали «Кин-дза-дза!». Одна из единственных, немногих фантастик. Из большого кино — «Война и мир». Конечно, есть «Иваново детство», «Сталкер», «Летят журавли». Но пока мы снимали кино о человеке, Голливуд понял, что человека нужно доставить до аттракционных развлечений. С попкорном и газировкой.

Я очень люблю Спилберга и буквально пару дней назад был на его фильме последнем.

— «День разоблачения» посмотрели?

— Да-да. Конечно, он великий мастер. Мне кажется, что он похож на российского режиссера.

— Какого-то конкретного или вообще — как на явление?

— На конкретного. На Эльдара Рязанова. Он тоже делает кино про человека, рассказывает истории обаятельные, талантливо снятые, аттракционные, но о людях.

Вспомнилось к слову: в парке Universal из восьми зон развлечений тематических четыре принадлежат ему — по «Парку Юрского периода», «Челюстям», «Индиане Джонсу» и так далее. Но это лирика. Так вот, семидесятые годы — расцвет голливудских аттракционов. Мы тогда в космос летали, государство было занято немножко другим.

— Так американцы к тому моменту и на Луне побывали.

— Я имею в виду, что, грубо говоря, мы про человека рассказывали, про внутреннего героя. Государство являлось производителем кино. И вы можете сами найти информацию о том, какую прибыль советские кинотеатры приносили государству. По-моему, сельскохозяйственные доходы на первом месте, понятно, но кино — точно в десятке. Это была огромная индустрия. («Доход от кино — в размере от 2 млрд [руб.] в период максимального подъема до 1 млрд [руб.] в годы «застоя» — составлял важную часть государственного бюджета, уступавшую только продаже водки и табака». «Научный журнал», том 10, 2016 год. — РБК Life)

Когда я учился, лет десять назад, нам говорили, что у нас было 5 тыс. кинозалов по стране. В России. А в СССР к 1940-м годам было 30 тыс. кинозалов.

— Но и СССР был куда больше по территории.

— Это понятно. А в Америке сейчас сколько там? 40 тыс. кинозалов? (В США действует около 5,8 тыс. мультиплексов, но количество экранов — около 40 тыс., потому что в каждом мультиплексе может быть по 10–20 экранов. —РБК Life)

Давайте подытожим. Я люблю российское кино. И советское кино. Я считаю, что у нас потрясающие мастера были и есть все равно. И я считаю, что у них надо учиться. Мне нравится кино масштабное, для широкой аудитории, делать. И я понимаю, что мир меняется.

— А у вас есть профильное образование?

— Конечно.

— Я читала, что у вас инженерное образование.

— Это первое — промышленно-гражданское строительство. Да, я инженер. Окончил Южно-Уральский государственный университет. Плюс ко всему у меня математическое образование, четыре года физмата. И, конечно, кинообразование. Я закончил Wordshop при BBDO. Это одна из самых больших рекламных школ и вообще рекламных агентств мира. Учился я у мастера кино, мой мастер — Игорь Волошин.

— Тот самый человек, который подарил нам «Буратино» на Новый год.

— Давайте смотреть правде в глаза. Игорь снял много артового кино: «Нирвана», «Бедуин», например. Я считаю, что Игорь — потрясающий человек и великий мастер. Точно. И ему есть чему учить. Он обладает важной вещью для мастера режиссеров — способностью давать надежду. Он всегда давал очень четкие советы, никогда не бил по рукам. Помог сделать так, чтобы в моем первом кино («Станьте моим соседом», 2014) снялись Женя Стычкин с Олей Сутуловой и Ксюшей Тепловой. Я очень рад, что звезды такого масштаба могли меня учить в моем первом фильме. Тому, как режиссеру работать с артистом. Я уже не раз говорил, что режиссеру нужно сразу заходить в клетку со львами, а именно с большими артистами. Потому что потом придется много с ними работать — со сложными, талантливыми артистами первой величины.

— Насколько я знаю, начинали вы с КВН. Потом делали рекламу, стали сотрудничать с Yellow Black and White, переместились на СТС. Снимали сериалы. А к крупной форме как пришли?

— Наверное, я что-то делаю правильно или качественно. Зритель пусть скажет. Мне всегда было интересно рассказывать истории. Я начинал как автор, руководитель авторской группы, много занимался юмором. И всегда говорю: КВН в то время был единственным социальным лифтом в России. Для спортсменов таких возможностей было больше: в моем Златоусте было много чемпионов по кикбоксингу, боксу, хоккею, водному поло. Тренеры организовывали поездки, соревнования, отборы. А с творческими профессиями было сложнее.

Я почти десять лет пел в хоре. Представьте: девяностые, город кикбоксеров, а мальчик в кушаке поет «По Берлинской мостовой кони шли на водопой». Коллектив был прекрасный, но вывезти хор из 15 человек куда-то в 1995 году было почти невозможно. Денег не было. Я впервые увидел море в 20 лет — и то зимой. Когда рассказываю это дочке, она спрашивает: «Почему?» Я говорю: «Были нюансы».

Я никогда не думал: «Хочу быть режиссером». Мне просто нравилось создавать истории. Во мне есть две важные вещи: я управленец и я люблю творчество. А третьему меня научили родители — доводить до конца. Эти три качества и сложились в профессию.

— То есть многое решает случай?

— Да, ветер. Тебя просто тянет в какую-то сторону. Если бы не кризис 2008 года, возможно, я был бы архитектором. Иногда слово «нет» кажется остановкой, а на самом деле оно тебя защищает и ведет туда, где тебе будет хорошо и другим людям будет хорошо с тобой.

ИИ в кино и кризис историй

— Сейчас много говорят о кризисе историй и о влиянии коротких форматов — TikTok, Netflix. При этом большиеблокбастерыкак будто снова уходят к ручному труду, инженерным решениям,крафтовымприемам. Вы говорили, что у ИИ нет будущего в кино. Что имели в виду?

— Там была не совсем такая формулировка, но я понимаю, почему ее вынесли: кликбейтно. Я каждый день сталкиваюсь с ИИ в работе. Мы сейчас делаем звук для «Колобка», и все ждут ИИ, как волшебную палочку. Но, например, нам нужно было превратить голос девушки, которая изображает бабушку, в настоящий «бабушкин» голос. Профессионалы отвечают: это невозможно сделать стабильно. На длинной дистанции все начинает ползти и рассыпаться.

С ИИ в звуке мы работаем с 2021 года, еще с фильма «Поехавшая». Но очень пока все это не волшебная палочка.

— Но как инструмент ИИ уже применяется?

— Конечно. В звуке, в графике, в костюмах, в раскадровках. Но везде есть нюансы. Графики говорят: «Мы используем все, что выходит». Но проблема в том, что много багов, на исправления уходит больше времени.

С раскадровками то же самое. Чтобы нарисовать один кадр от руки, мне нужно две—пять секунд. Раскадровщику, который сидит рядом и 20 лет этим занимается, нужно 15–30 секунд, потому что есть еще время на передачу информации. А чтобы получить один точный кадр через ИИ со всеми генерациями, может уйти десять минут. За десять минут я нарисую сцену.

Разница в скорости, управляемости и в том, хочешь ли ты вообще на это тратить время. Когда у тебя три месяца на подготовку кино, ты не можешь потратить все три месяца на раскадровку. Пока это так. Завтра, возможно, будет иначе. Хотя, конечно, ИИ как подкидыватель идей — это интересно.

— В «Колобке» ИИ тоже пробовали использовать?

— В костюмах — да. Нам дают разработки, красивые картинки. Но дальше начинается реальность: не могут найти ткань; приходят каскадеры и говорят, что в таком костюме опасно двигаться; костюмер объясняет, что инжиниринг не работает, у человека не будут подниматься руки именно в сгенерированном костюме.

То есть мы смотрим красивую картинку, а потом по ней начинаем делать то, что возможно в реальности.

— Зеленые экраны в «Колобке» были?

— Хромакей мы, конечно, использовали, и довольно много. Но в новом фильме «Учитель фехтования» уже работали с LED-экранами. «Сбер» построил большой павильон на «Мосфильме».

Я рад, что у нас начинают строить новые большие павильоны. Вообще, кино сейчас — это строящийся дом. Павильоны появляются, но одновременно закрываются важные площадки, например «Синелаб», где происходила большая часть звуковой работы. Теперь многое на «Мосфильме» преобразуется: где-то залы готовы, где-то нет. Но я верю, что дом рано или поздно построится.

— Вы как-то размышляли, что технологическое отставание киноиндустрии в РФ связано с 1990-ми, с тем, что у обычных людей не было камер.

— Не совсем. Я говорил о сравнении с Америкой: у многих детей там в 1980-е и 1990-е уже были камеры. У Спилберга камера появилась в детстве в 1957 году, он снимал еще ребенком все подряд. У них уже в то время кинофестивали для детей делали. А у нас купить пленку или кассету было еще проблемой. У меня цифровая камера появилась только в телефоне.

Сейчас ситуация меняется. Появляется больше людей без классического образования, которые начинают снимать раньше. Режиссура помолодела на десять лет. В советском мире к камере допустили бы только человека, который учился.

Сказочная экспедиция на Алтай

— Вернемся к «Колобку». Съемки проходили на Алтае — заявлены живописные локации, от сел и перевалов до Телецкого озера и каньонов. Что это была за экспедиция?

— Мы сняли на Алтае около 30% фильма. Туда редко ездят снимать кино на такой длинный срок, потому что это дорого и сложно. На месте пока почти нет киноинфраструктуры: генераторы, машины, техника — многое нужно везти из Новосибирска или Красноярска.

В других регионах уже проще: в Петербурге, Калининграде, Твери, Нижнем Новгороде, Сочи, на Кавказе. Там уже есть люди, которые умеют работать с кино. А Алтай сложнее. Но я долго бился за то, чтобы он случился, и продюсеры пошли на этот риск, потому что увидели наш замысел. Мы сделали скаут, выбрали локации, показали, как это может выглядеть. Страна у нас потрясающе красивая. Я снимал на Алтае, на Байкале, в других невероятных местах. Следующая мечта — плато Путорана.

— Вы снимали на Алтае девять смен?

— Возможно, по сменам так и было, но в моей голове это растянулось сильнее: вместе с переездами, подготовкой, довыбором объектов мы были там больше трех недель.

Была, например, история с главным объектом — волшебным деревом, возле которого рождается Колобок и куда герои приходят в финале. Мы уже готовили павильон в Москве: нарисовали дерево, посчитали, переделали, снова посчитали. А на Алтае никак не могли найти подходящее дерево. Едем, я говорю: «Ну ведь где-то оно должно нас ждать». Поворачиваю голову — и оно стоит, наше.

В сказке должно быть волшебство. И с нами оно происходило: когда нужно было, уходил дождь, появлялось солнце, находились нужные объекты. Кстати, рядом с этим деревом оказалось еще несколько локаций: норы, ходы, природные места для сцен. Это действительно чудеса.

— На Алтай поехали все актеры?

— Кого-то мы обделили. Гоша Куценко, например, на Алтай не поехал и долго говорил, что мы не правы. Он играет Волка — главного разбойника волчьей стаи. Ему достался не павильон, а подмосковный дождь. Кажется, он 11 или 12 дней подряд шел.

Часть натуры мы снимали в Подмосковье, там тоже есть волшебный лес. Мы уже снимали его в «Последнем богатыре. Наследии». Для «Колобка» построили часть волчьего логова там.

— И как работать в таких условиях?

— Кино — это игра угадать все плохое, что может с тобой случиться. Режиссер и продюсер всегда спрашивают: а если будет дождь? а если ветер? а если еще что-то? И все равно все идет не по плану — это нормальная ситуация.

Мы готовили площадку: водоотведение, песок. Но когда дождь льет каждый день, все равно приходится засыпать землю сеном. У нас было много падений: герой падает, у тебя один дубль, максимум два: дальше чистый костюм нужно менять. В итоге приезжали машины с сеном, и в какой-то момент его стало столько, что мы не могли просверлиться до земли, чтобы вкопать камень.

Метамодерн и сказочная мифология

— Мила Ершова («Аутсорс») играет Ладу. Для вас это был очевидный выбор?

— Мила потрясающе играет. Она одна из лучших актрис своего поколения.

— К Ладе у меня есть вопрос. В славянской мифологии Лада — богиня любви, домашнего очага, радости, плодородия. А у вас она почти Баба-яга.

— Во-первых, плодородие было: Мила была беременна во время съемок, так что этот пункт у нас присутствовал.

Если серьезно, у Лады в фильме очень интересный конфликт. Она видит себя не такой, какой ее видят другие. Мне кажется, это сложнейший конфликт не только женщины, а вообще человека. Как часто нам кажется, что с нами что-то не так. Или нам так говорят. И кто-то хочет, чтобы мы в это поверили.

— Вы сталкивались с этим у актеров?

— Да, и у очень красивых людей. На одном проекте я работал с очень красивой актрисой. Мы с оператором стоим, кадр отличный, и она говорит: «Тут у меня не все в порядке с носом». А мы никогда об этом носе не думали, потому что человек прекрасен. Но у нее есть внутренняя история: «Вот здесь со мной что-то не так».

У каждого бывает нерабочая сторона, неудачный ракурс, ощущение, что ты себе не нравишься. А потом смотришь свои фотографии двухлетней давности и думаешь: «Какой я был крутой». Но в тот момент ты сам так о себе не думал.

У Лады важен именно этот конфликт: люди вокруг говорят, что она красива, потому что она им люба, а она сама видит себя иначе.

— Поняла. То есть вы не брали Ладу буквально как персонажа славянской мифологии.

— Мы живем во время метамодернизма, когда все миксуется. И мне очень нравится, что есть вселенная «Последнего богатыря», к которой можно прикоснуться. Если посмотреть на российские кинофраншизы, их совсем немного: «Последний богатырь», «Чебурашка», «Холоп», «Три богатыря», наверное, «Майор Гром».

При этом слово «франшиза» мне не очень нравится: оно нерусифицированное и в русском языке часто звучит так, будто тебе что-то пытаются впарить. Я бы говорил проще: продолжение фильма с любимыми героями. Длинно, не очень емко, зато по-нашему.

— Но делать франшизу выгодно?

— Конечно. Любая компания борется за продолжение с любимыми героями. Поэтому выходит «Форсаж-10», будет 12-й, будет сколько угодно. Если у тебя есть герои, к которым зритель хочет возвращаться, — это огромная ценность. И для зрителя это выгодно в первую очередь. Поэтому сериалы все популярнее.

Сценарий, Колобок и Гарик Харламов

— У «Колобка» коллективный сценарий: над ним работала команда авторов. Вам все понравилось сразу или вы правили сценарий во время подготовки?

— Править сценарий Виталия Шляппо и его команды — это вообще не история про «исправить плохое». Это одна из лучших команд, которая умеет делать семейные истории: у них все в порядке со вкусом, динамикой, пониманием жанра. У нас похожий подход к историям.

Но комментарии, конечно, были. К первому варианту сценария у меня было около 230 комментариев. Это нормально: к первому монтажу я могу дать полторы тысячи. В сценарии приняли, наверное, 50–60%. Часть комментариев не правки, а вопросы: «А не кажется ли вам, что это стоит убрать?», «А если сделать вот так?»

— То есть таким образом «присваиваете» сценарий?

— Обязательно. Режиссер должен приклеить сценарий к себе, поверить в него. Если продюсер не дает режиссеру присвоить сценарий, на выходе режиссер будет делать чужое.

К тебе подходит артист и говорит: «Слушай, это не то». Артисты всегда переживают за роль, за сцену, за то, как это будет выглядеть. И режиссер должен защитить сценарий. Если ты сам считаешь, что сцену надо вырезать, ты не сможешь честно сказать артисту: «Нет, это важно». Он увидит, что ты сам не веришь. Тогда он начнет не доверять тебе или сценарию.

А когда у тебя в каждом углу сценария есть ответ на вопрос «почему герой делает именно так», ты можешь защитить историю и довести ее до конца.

— Скажите, сколько раз вы честно посмеялись, когда читали первый вариант сценария?

— Очень много. Сценарий потрясающий, один из самых смешных, которые я читал. Эдуард Илоян тоже говорил, что это один из самых смешных сценариев компании.

Мне нравится, что «Колобок» — это продолжение истории, но уже следующая грань. В какой-то момент Колобок сам говорит: «Достали эти сказки». Это сказка, где можно похулиганить, потому что Колобок — хулиганистый персонаж. У нас много отсылок, мы идем к чуть более острой комедии, которая при этом работает в 6+. Важно, чтобы ребенку было интересно и родитель рядом не скучал.

— Вас лично устраивает Гарик Харламов как Колобок?

— Потрясающий Колобок. Гарик — один из самых смешных комедийных артистов. У меня в фильме таких артиста аж два: Гарик и Дима Журавлев — оба очень смешные. Дима сделал роль просто филигранно. Нам просто повезло.

Гарик Харламов очень любит опаздывать, это все знают. Мы работаем уже несколько лет: «Последний богатырь. Наследие», «Колобок», несколько смен озвучки. Он ни разу не пришел вовремя. Но когда он приходит, я ему все прощаю. Потому что Гарик — это волшебство. Я не знаю человека, который в озвучке может так быстро, смешно и пластично работать.

— Как проходила озвучка?

— Идет картинка, еще не финальная анимация. Я понимаю, что здесь нужно дыхание, здесь смешок, здесь присказка, ухмылка. Сижу и проговариваю: «Э! Хм. Ха-ха-ха! О!» А Гарик параллельно просто повторяет за мной — как нейросеть, только живая и талантливая. После каждой озвучки я охрипший, а он работает дальше. У него невероятно развит голосовой аппарат.

Хотелось бы, чтобы артистов уровня Гарика — с таким талантом, харизмой, обаянием на все аудитории — было больше. Комедийных артистов такого масштаба нам очень не хватает.

Ценности, требования и спорные слова

— Вы разделяете ценности, которые сегодня декларируют Минкультуры и Институт развития интернета (ИРИ): защита национальных интересов, общественные ценности, герой наших дней, духовно-нравственные ориентиры, образ будущего России?

— Есть фраза, которую часто использует Владимир Путин: не должно быть перегибов на местах. Не нужно пережимать.

Если вы спрашиваете, поддерживаю ли я то, о чем говорят Минкульт и ИРИ, — конечно, да. Я снимаю семейное кино, доброе кино с надеждой. Мне хочется рассказывать про героя нашего времени. Но мне важно, чтобы перегибов было как можно меньше: чтобы люди не подходили к этому непластично, не читая материал, не понимая контекст.

Если все начнут передавливать, зритель получит беззубое кино — без искры и без перчинки. А искринка на языке должна быть. Как кунжут на хлебе. Речь о золотой середине.

— Но история советского кино показывает, что необходимость искать золотую середину сильно влияла на продуктивность режиссеров. В негативную сторону.

— Это сложный и размытый вопрос, поэтому ответ тоже будет похожим. Я много лет снимал рекламу и видел очень разных клиентов. Бывали клиенты, которые приходили со словами: «Все ужасно». Тогда я предлагал сесть и разбирать по кадрам. Этот кадр хороший, этот нормальный, здесь проблема. В итоге из 150 кадров убирали три — и все становилось прекрасно.

Мне кажется, нам нужны четко сформулированные правила. Проблема не в герое наших дней и не в патриотизме — правильный патриотизм нужен. Проблема в размытости: что можно, что нельзя, какое слово, словосочетание, в каком контексте допустимо в 6+, а какое нет. Где этот словарь? Кто этим занимается?

— Вы считаете, такой словарь должен существовать?

— Да. Кинематографист должен точно понимать правила. 6+, 12+, 18+ — где границы? Например, слово «сука» в 6+ использовать нельзя, это понятно. Но есть более сложные случаи.

У нас часто нет четкой опоры. А правила важны не только как ограничение, но и как защита. Это как закон: он тебя ограничивает, но ты можешь на него опереться.

— Вы приводите пример из производства?

— Да. В российском кино есть классический вопрос: кто занимается сумками в кадре? Сумка — это ответственность цеха костюма или реквизита? И этот вопрос 15 лет обсуждается на первых встречах группы. В современном российском кино нет четкого производственного документа, где прописаны обязанности. В советском кино такая книжечка была: второй режиссер занимается тем-то, директор — тем-то, реквизитор — тем-то. Сейчас один второй режиссер говорит: «Я этим не занимаюсь», другой говорит: «Конечно, это мое». У каждого обязанности разные — не угадаешь.

Я из строительства, я знаю, что такое СНиПы и ГОСТы. Рамки существуют не только для того, чтобы ограничивать, но и чтобы понимать, где грань. Киноиндустрии такие понятные рамки тоже нужны.

— Мне видится, что лучше бы индустрия занималась списком профессиональных обязанностей, а не списком слов.

— И то и другое важно. Потому что прокатное удостоверение все равно выдается, и нужно понимать, за что именно. Если формулировки размыты, это создает неуверенность. Но мои личные контакты с Минкультуры проходили в приятной обстановке, у меня есть ощущение, что там нас слышат.

«Человек-паук», конфликт расписаний и летний прокат

— Прокатчик «Атмосфера кино» и Ассоциация владельцев кинотеатров разослали письмо с рекомендацией не ставить нелегальные сеансы нового «Человека-паука» в один день с «Последним богатырем. Колобком». Как вы это прокомментируете?

— Я начну со встречного вопроса: когда «Человек-паук» должен был выходить в России?

— Формально не должен был вообще.

— Я режиссер. Я делаю кино. Моя задача сделать качественную, честную историю. Трогательную, чтобы зрителя цепляла. Этим я и занимаюсь. В остальном я могу только размышлять.

Если в стране существует теневой рынок кино, нужно разбираться, как он устроен. Разбираться — это неинтересно. Но давайте попробуем посмотреть на факты. Фильмы в теневой зоне обычно появляются не день в день с СНГ, а через неделю-две («Одиссея» и многие большие истории тому пример). То есть если «Человек-паук» выходит в СНГ 6 августа, то у нас он должен был изначально выходить 20 августа (почти на месяц позже мировой премьеры). Дальше нужно понимать, на какой период предлагали переносить показы: на день, на неделю? Вы в курсе? Я нет. А вы знали, что нас тоже сдвинули на неделю, только в другую сторону?

— Интересно.

— К сожалению, это оставляют за кадром. Это точно не интересно никому, но нам это принесло переносы маркетинга и серьезное ускорение на постпродакшене. Было непросто. Изначально наш фильм планировали выпустить 13 августа. За год была выбрана дата, но потом случились все новые вводные. Нас попросили сдвинуть ее на неделю раньше. Причем в исходном письме один из авторов — «Ассоциация кинотеатров». То есть это сами кинотеатры. Если я правильно понимаю, кинотеатры писали сами себе.

Если бы это было два иностранных фильма или два российских в официальном прокате, а не пиратском, то прокатчики просто договорились бы и развели их, потому что никто в здравом уме не ставит два больших релиза в одну дату. Это нормальная практика. Во всем мире.

Такой деликатный момент: любой ответ режиссера здесь будет выглядеть оправданием. Но я защищаю свою команду. Две тысячи человек делали это кино потом и кровью, находились вдали от семей, работали круглосуточно, чтобы сделать доброе кино. И я хочу, чтобы зритель его увидел.

Наша задача как представителей индустрии — сохранить кинотеатры. Иначе негде будет показывать никакое кино.

Для индустрии очень важен летний слот: если совсем не выпускать больших российских фильмов, пострадают все: и кинотеатры, и производители, и зритель. Ну, а всем нам в индустрии надо работать еще лучше, чтобы у нас появлялись настолько же любимые герои.

Я был в Париже в декабре и не видел на улицах ни одного плаката иностранного блокбастера: рекламировалось французское и европейское кино. В этом нет ничего странного. Нет смысла не любить свою страну и не давать возможность своим фильмам выйти в широкий прокат.

— Но проблема не только в продвижении своего, а в том, что у нас есть институция, которая может не выдать прокатное удостоверение.

— Думаю, что вам с этим вопросом стоит обратиться к тем, кто этим занимается. Минкультуры имеет право не выдать удостоверение, если что-то не так. Но давайте не забывать и другую часть реальности: мейджоры сами ушли с российского рынка. Не Россия перестала показывать их фильмы первой. Об этом надо помнить.

Не нужно пытаться обмануть реальность. В вопросах интервью часто подкладывается другая реальность: «Вот если бы...» Нет, мы здесь и сейчас. Сегодня вот так. Завтра может быть все иначе. И пусть будет лучше. В этой точке сегодня моя работа — делать российское кино честно — чтобы, увидев его по телевизору, не захотелось переключать. Чтобы показать моей дочке.

Будущее российского проката

— При действующих правилах игры какое будущее вы видите у российского проката?

— Я снимаю российское кино и хочу сделать так, чтобы зритель начал его любить. Моя задача — делать фильмы, после которых человек напишет: «Я никогда не смотрел российское кино, а, оказывается, бывает классно».

Наша задача — сделать так, чтобы в нашей индустрии было больше добротного кино. Появилась стабильность и уверенность. Тогда отношение к российскому кино начнет меняться.

— Сейчас зрителю интереснее ждать провала российского кино?

— Во многом да. Посмотрите на популярность BadComedian. У него подписчиков в одной соцсети миллион человек. А у просто групп про наше кино — 50 тыс. максимум. Ждать, что у нас не получится, пока интереснее, чем ждать, что получится. Российское кино стало зоной, где можно высказаться обо всем и ни за что не получить.

Я хочу, чтобы постепенно появлялось больше подборок «классное российское кино, которое можно посоветовать». Мы уже проходили похожее с дизайном, архитектурой, модой, музыкой. Еще недавно все это казалось слабым, а потом средний игрок вырос и отношение изменилось. С кино тоже так будет.

— С сериалами это уже произошло?

— Да. Еще десять лет назад говорили, что у нас плохие сериалы. Сейчас российские сериалы смотрят запоем. Я без зазрения совести могу сказать: одни из самых крутых сериалов в мире сейчас делают в России.

В этом году выходит несколько масштабных проектов, например «Трудно быть богом» — вы видели трейлер? Это очень круто. Были «Вампиры средней полосы»: Сергей Гармаш мне рассказывал, что сел смотреть и понял, что уже пять утра. Люди начали менять отношение к российским сериалам.

— А с кино сложнее?

— С кино сложнее, потому что само мировое кино становится более стерильным, а маленькое доброе кино зритель в залах не поддерживает. «Его потом дома можно посмотреть». Если бы сегодня вышел «Гараж», он скорее всего, ничего бы не собрал. «Любовь и голуби» — тоже вопрос. Сказали бы: что это за хтонь про пьющего мужика и странную семью?

Но цифры показывают, что российские фильмы наш зритель любит и поддерживает. До 2021 года, когда был открытый прокат, без пиратского контента, в первой пятерке самых кассовых фильмов были именно русские фильмы — смотрите данные ЕАИС. Самое большое число зрителей было именно на них. Цифры показывают, что люди смотрят не только «Человека-паука». Это просто математика без эмоций.

Нужно делать хорошее кино, быть честным перед зрителем и делать все, чтобы наше кино зритель мог увидеть. Я точно знаю, что есть люди, которым российское кино нужно и для которых оно важно. Если мы будем делать сильные фильмы и дадим им шанс дойти до зрителя, выиграют все: кинотеатры, зрители и индустрия.