— Алина Насибуллина рассказывала, что «Шурале» — история о предательстве природы и о том, что она к нам взывает. Как вы прочувствовали эту тему через призму своего героя? Можно ли сказать, что Михаил скорее наблюдает со стороны, нежели является участником событий?

— Я бы не сказал, что он посторонний, Михаил — прямой участник действия. Мне кажется, что для зрителя он является своеобразным мостиком между тем, что происходит с Айшей, героиней Алины, и тем, что он наблюдает.

Мой герой — трагический персонаж, человек, который оказался не к месту. Хотя он искренне, как мне кажется, любит Айшу и в целом относится к ней хорошо. Трагедия Михаила в том, что в этой истории Айша предназначена не для него.

Он человек прагматичный, из материального мира. Человек, придумавший себе и цели в жизни, и какие-то ориентиры, так называемые якоря, которые его держат. Человек, который любит планировать свою жизнь. Возможно, это в чем-то стереотипы, но тем не менее.

— Вы играете москвича, который оказывается вовлечен в тайны закрытой татарской деревни. Что вам было интересно в этом образе?

— Мне нравится, что это такой человек, который должен очень крепко стоять на ногах. Такие люди вроде как должны дольше всех оставаться на плаву. Но в контексте этой истории Михаил оказывается одним из самых слабых персонажей, как ни парадоксально это звучит.

Те самые ориентиры в жизни, которые он сам себе придумал, оказываются наиболее подвержены сомнениям. На мой взгляд, самым крепким ориентиром в «Шурале» становится природа — не только та, что нас окружает, а наша человеческая природа, которая в нас заложена.

Конечно, в данном раскладе самым крепким персонажем выступает Айша. С одной стороны, девушка сначала пытается убежать от этой природы. С другой стороны, она ее так сильно зовет, что героине приходится к ней вернуться. Это я еще не касаюсь мистических составляющих, которые в фильме, безусловно, есть.

— Не было ли опасений скатиться в стереотипную фигуру мажора из столицы? Или, скажем так, принести на площадку шлейф предыдущих ролей и амплуа?

— Когда тебя волнует тема картины, когда она так сильно увлекает, что ты даешь себе возможность погрузиться с головой, то уже не думаешь о прошлых работах в кино.

Мне было очень интересно поразмышлять, насколько человек может быть верен себе, в какой момент и при каких обстоятельствах он может предать себя. Я думал о том, какие последствия нас могут настигнуть, когда мы предаем себя и свою природу. И что вообще означает предать себя.

Кажется, что именно эти размышления меня в этот фильм и привели. Честно говоря, я крайне сомневающийся актер…

— Со стороны так не скажешь.

— Нет, правда. Например, я очень тяжело принимаю решения о съемках. Чтобы решить, участвовать или нет в том или ином проекте, мне нужно потратить колоссальное количество времени. Далеко не все мои потенциальные работодатели готовы терпеть подобное. Мне нужно взвесить огромное количество «за» и «против», разрешить немало внутренних сомнений и так далее.

В этом смысле я, конечно, очень благодарен Алине, которая меня дождалась, — я долго не давал ей ответ. Она все звонит и пишет: «Максим, ну, когда? Ну, скажи». В это время у меня в голове прокручиваются какие-то «за», какие-то «против»… Но потом я, конечно, во все это включился.

— На пресс-конференции вы упоминали, что энергия дебюта Алины вдохновила вас. Как это отражалось во время съемок, на площадке?

— Знаете, есть такие истории, которые, на мой взгляд, получаются без лишних, чрезмерных усилий. Они как будто созданы для того, чтобы произойти — помимо твоей воли или вместе с ней, как будто само собой. И ты понимаешь, что эти истории живут практически своей жизнью, кино уже «сделано». Именно такое ощущение было от «Шурале».

Когда я уже сказал: «Да, Алин, я прыгаю в эту историю», — в этот момент читал, кажется, третий драфт сценария. Алина его сильно переформатировала, переделывала персонажей, добавляла, убирала. В тот момент все стало легко получаться: встречи, репетиции, обсуждения, разговоры. Получалось принимать идеи друг друга, легко пошли съемки, будто они уже происходили давным-давно. Вышла связка с командой, многих членов которой я до «Шурале» даже не знал, с которыми не был знаком. Не всегда это быстро происходит, порой нужно притереться друг к другу, а тут бац — и все.

— «Шурале» заявлен как мистический триллер, но по интонации это и психологическая драма о возвращении к травмирующему прошлому. Как, по вашему мнению, здесь работает баланс между жанровой условностью и психологической достоверностью?

— Этот баланс — то, что мне нравится в нашей истории, некий баланс между мистицизмом и реальной жизнью. Это дает ощущение неотстранения от реальности. Знаете, есть ощущение сказочности, которое дает своего рода фантазия, история, которая не могла бы произойти в реальном мире. В случае с «Шурале», несмотря на мистицизм, лесную загадочность и романтику, кажется, что это все равно могло произойти по-настоящему. От этого становится страшно, становится не по себе. Всех нас иногда настигают флешбэки из детства, когда ты оказываешься, грубо говоря, один в темной комнате.

— Или в темном лесу.

— Да. И тебя неизбежно настигает ощущение бесконтрольного страха. Такое нечто, что как будто рядом, но тебе неподвластно. Это ощущение заложено в нас на каком-то инстинктивном, животном уровне. Несмотря на то что мы живем в мегаполисах, это может настигнуть каждого. В этой истории это ощущение есть. Хоп — и тобой овладевает дикий, необузданный, первобытный страх.

Это пугает, но в то же время это классно! Мне нравится, что наша история дает ощущение связи с потаенными детскими страхами. Ну и с какой-то мистикой, которая так или иначе присутствует вокруг нас.

— В интервью Светлане Бондарчук вы рассказывали, что психология давно стала для вас рабочим инструментом. Есть такое «чувство отличника», которое помогает вам изображать форму психического расстройства. В случае с «Шурале» что было важнее — интуитивное считывание героя или опора на профессиональные знания?

— Прежде всего — тематика проекта. Она заявлена везде по-разному: где-то прямолинейно, где-то скорее на интуитивном уровне. Если тема близка — на человеческом, идеологическом или эмоциональном уровне, — для меня это определяющий фактор. Знаете, когда Аллу Демидову спросили, не тяжело ли ей играть Гамлета, она ответила: «Поймите, я играю не персонажа, я играю его тему». У меня так же.

Тема должна захватить тебя полностью. Ты должен хотеть на основе материала поговорить со зрителем о чем-то, что тебе очень близко, дорого, страшно. О том, что тебя пугает, волнует, настораживает. Хочется найти взаимосвязь со зрителем, превратить его в собеседника, который, возможно, испытывал нечто подобное, касаясь этой темы.

Если это совпадает, то все. Дальше палитра создания персонажа становится очень легкой. Потому что ты в этом большом раскладе понимаешь, какую роль занимает твой герой, как его играть: что добавить, а что подрезать, что выставить вперед, а что оставить в тени.

— Получается, что каждая ваша роль — способ поговорить со зрителем на важные для вас темы. Можно ли сказать, что в персонажах, которых вы играете, всегда есть что-то от Максима Матвеева?

— Несомненно. Мне кажется, что люди, которые говорят, что между ними и их героями нет ничего общего, просто кокетничают. Ну или не хотят выпячивать эту параллель.

• Актерская работа — так или иначе использование личных ресурсов и опыта для создания вымышленного образа.

Это можно показывать через привычки, которые мне свойственны, через что угодно. Скажем, между мной и Михаилом есть большая разница — я не отношусь к своей жизни так структурированно, как он. Не знаю, хорошо это или плохо, но я не люблю такую степень порядка вокруг себя, чтобы все было четко и по расписанию. Знаете, есть такие люди, которые впадают в легкую панику, когда их планы нарушаются...

— Знаю, я примерно такой человек.

— Все мы так или иначе этому подвержены в той или иной степени. Но я отдаю должное эмоциональной составляющей своей жизни, понимаю, что она имеет серьезное, но не определяющее значение. В этом смысле мы непохожи. Однако, играя Михаила в сцене их с Айшей конфликта, я все равно использую личный опыт.

— Когда в интервью касаются нюансов профессии, вы подчеркиваете, что вам важно быть честным и с собой, и со зрителем. Как вы формулируете для себя границы этой честности? Где заканчивается необходимая откровенность и начинается простая человеческая уязвимость?

— Мне кажется, это разные сферы жизни. В любом случае зритель — одновременно и мой оппонент, и в некоторой степени соавтор. Впечатление, которое рождается в его воображении, когда он смотрит ту или иную картину с моим участием, — это следующая стадия проделанной работы.

Честным по отношению к нему нужно быть через призму затрагиваемой темы. В контексте ли всего произведения или в контексте роли, она должна затрагивать тебя так сильно, чтобы было невозможно о ней не поговорить. Или по крайней мере найти в ней такие истории, которые бы в тебе как в исполнителе породили желание создать персонажа и донести его до зрителя. В этом творческом порыве и должна быть честность.

Это разговор не про заработок, а про некий порыв, который в зрителе должен откликаться. Человеческая уязвимость остается на волю исполнителя — допускать или нет аудиторию до этой части своей жизни. Я, например, не из этой когорты коллег. Стараюсь быть достаточно закрытым и ограниченным.

• Мне кажется, что чем больше об актере неосведомленности, тем больше интереса он вызывает на экране.

— Приходилось ли вам отказываться от ролей, потому что они пересекаются с трудными, болезненными эпизодами из вашего опыта?

— Нет. Как раз контекст роли и материала дает возможность прикрыться им и честно поговорить о трудном. Есть в этом определенная доза мазохизма, но тем не менее актерская профессия с этим связана. Часто приходится ковырять болезненные триггеры и воспоминания, чтобы справиться с ними. Обычный человек постарается этого избежать. Это мой личный выбор и профессиональный расчет.

— Какое напутствие вы бы оставили зрителям «Шурале»? Что, по вашему мнению, им стоит разглядеть в этом кино?

— Думаю, что это кино должно вернуть всех к более осознанному пониманию интуиции. В современной насыщенной жизни легко остаться к ней глухим, поддаться внешнему влиянию и мечтаниям, которые на самом деле не твои, а искусственно навязанные. Мне кажется, нам стоит быть верным самим себе, и фильм «Шурале» об этом.

— И вернуться к корням…

— Это уже дело выбора каждого. Но хотя бы прислушиваться к ним!