«Нам так не хватает сопереживания»: о чем говорил Игорь Золотовицкий
. Актер и ректор Школы-студии МХАТ умер на 65-м году жизниУмер Игорь Золотовицкий: вспоминаем его цитаты о профессии, театре, юности
Игорь Золотовицкий
14 января не стало Игоря Золотовицкого: он скончался от онкологического заболевания в возрасте 64 лет.
С 1989 года преподавал в Школе-студии МХАТ, а с 2013-го занимал там же пост ректора. Был директором Центрального дома актера имени Яблочкиной и заместителем художественного руководителя МХТ имени Чехова, был педагогом в Гарварде. Он играл в спектаклях «Изображая жертву», «Сирано де Бержерак», «Попытка полета», «Три толстяка», «Надежда», поставленных в МХТ, участвовал в постановках Et cetera («Смуглая леди сонетов», «Шейлок»), Московского театра Олега Табакова («Безумный день, или Женитьба Фигаро»), «Квартета И» («Быстрее, чем кролики»), «Школы современной пьесы» («Дом»). Активно снимался в кино: у Павла Лунгина в «Такси-блюз», у Веры Глаголевой в «Сломанном свете», в сериалах «Улица Шекспира» и «Актрисы».
Прощаясь с Золотовицким, РБК Life собрал его высказывания разных лет — о театре, кумирах и учениках, родителях и родном Ташкенте, о кино и жизни.
Для материала использованы фрагменты интервью Игоря Золотовицкого изданиям «Сноб», Jewish.ru, «Известия», «Вечерняя Москва», телеканалу ОТР, проекту «Откройте, Давид», медиа МХТ им. Чехова.
О театре и профессии
«МХАТ, уже сама аббревиатура, это традиция. И вновь приходящие люди ее только поддерживают и подчеркивают».
«ГИТИС, Школа-студия МХАТ, Щукинский институт и Щепкинское училище — это московская театральная Лига плюща».
«Актер — такая профессия, от которой надо спасать людей и брать (на курс) только тех, кто без нее не может дышать».
«Бывает, что студенту надо поменять театральный институт, но не потому, что у него нет таланта, а потому, что между им и педагогами не возникает взаимопонимания».
«Зритель, как ни странно, сначала воспринимает ухом, а уже потом зрением».
«Для меня театр — праздник, свет, и я не хочу смотреть про мерзость».
«Мой друг, народный артист России Юрий Николаевич Стоянов сказал, что главное у актера — понять природу своего обаяния. Как в положительной эмоции, так и в отрицательной, но обаяние — это один из основных пунктиков, который про себя должен понимать и молодой актер, и старый, и во всех возрастах».
«Сегодня все ругают советскую систему досуга молодежи, хотя я заразился театром только благодаря ей. Как говорится, «драмкружок, кружок по фото, мне еще и петь охота».
«В Америке нет драматического театра. Да, на Бродвее есть хорошие спектакли, но как института, особенно государственного и репертуарного, у них нет. Аналогов в мире не существует. Хотя... Есть единицы. Во Франции — Comedie Francaise, в Англии — Королевский театр и так далее».
«Огорчает, что молодежь часто не знает ни Смоктуновского, ни Евстигнеева. Такова актерская судьба в театре: не играем в спектаклях — следующие поколения нас не помнят».
«Для меня (Олег) Ефремов первые 10 лет был ничуть не меньшим авторитетом, чем Станиславский. Они у меня где-то рядом стояли, как и сейчас на самом деле для молодых ребят Смоктуновский, Евстигнеев и Ефремов — это так же близко, как Станиславский, Булгаков и Горький».
«Дилетантизм погубит мир, потому что люди занимаются не своим делом. С людьми, которых ты уважаешь, надо любить свое дело. Больше, чем актеры, никто свою профессию не любит».
«Артистов мы не ругаем, это наша корпоративная этика».
О детстве и юности
«Физически вырос в Ташкенте, «не физически» — в Москве!»
«Родители были очень добрыми, простыми и мудрыми людьми. У мамы вообще образования никакого не было — четыре класса. При этом она была очень грамотной, я и то пишу хуже. А с какой легкостью она учила языки! На узбекском говорила с ферганским акцентом. Все узбеки дар речи теряли! А почерк? Ну просто каллиграфический».
«Папа закончил железнодорожный техникум и 50 лет проработал на железной дороге в Ташкенте. Знаете, какая у него была пенсия под конец жизни? Четыре доллара. Четыре!»
«Моя бабушка на русском почти не разговаривала, в основном на идише. Я, дурак, не выучил. Я вообще оказался неспособным к изучению языков».
«Ташкент моей памяти — это, скорее всего, город 70-х годов, которого сегодня, к сожалению, уже нет».
«Моя мама была очень коммуникабельным человеком. Она могла зайти в вагон (я ее провожал из Москвы на отдых на Кавказ) в купе, через 2 минуты выйти: «Иди, я тебя познакомлю. Тебе достану большой размер». Нога у меня большая, как я сам, весь огромный. «Вот, познакомься, это Люся». И так далее. Она была актриса по жизни. Папа у меня был такой добряк, скромный человек. А мама была широкой души человек».
«Ташкент (в 1970-е) был не совсем среднеазиатский город. И мои родители были детьми войны и попали в Ташкент из разных уголков Советского Союза: мама — из-под Одессы, папа — из Смоленска. И мои соседи в детстве были семьи эвакуированных людей. И вообще это был такой интернациональный город не просто иносказательно, а на самом деле интернациональный. Что там уж говорить? И Ахматова была в эвакуации в Ташкенте, и Щусев построил огромный оперный театр невероятной красоты».
О кино
«Как зритель я обожаю кино. Я день не могу провести, если что-нибудь не посмотрю».
«В свои 55 лет я понял: не надо комплексовать по поводу того, что в кино у меня не так много ролей, которыми я могу гордиться, как в театре. Надо успокоиться, и, возможно, что-то меня ждет впереди».
«В кино все зависит от денег. Особенно в нашем, российском. В театре тоже, но все-таки не в такой степени. К тому же воруют. Перед тем как что-нибудь выпустить, надо обязательно что-нибудь украсть».
«К сожалению, фильмов, которые поменяли бы мою жизнь, у меня нет. Хотя я горжусь «Луна-парком», и горжусь «Непрофессионалами» Сергея Бодрова-старшего. Это его первый был фильм, черно-белый. Мы с Валентиной Илларионовной Талызиной в Казахстане снимались».
«В Голливуде нет института актерства. Поэтому там люди актерами становятся по призванию. Но, за редким исключением, у людей нет образования. Аль Пачино, Де Ниро. Мерил Стрип, Кевин Спейси, они учились. У Кевина Спейси вообще свой театр. Они учились у Джона Страсберга. А так многие же самородки».
Кадр из фильма «История одной бильярдной команды» (1988)
О жизни и привычках
«Всех денег не заработаешь, а совесть можно потерять».
«Как говорит Олег Павлович Табаков, если зарабатываешь профессией, то все не зря».
«С возрастом день рождения уже не праздник, а грустная констатация того, что находишься на такой стадии жизни, которую даже не знаешь, как обозвать. Возможно, грусть моя светлая, но все же грусть».
«Я не могу спать в тишине. У меня обязательно должно что-то работать. Какие-то звуки. Я так быстрее засну. Вера, моя жена, она москвичка, ей надо, чтобы все закрыто было, темно. Ни шороха, ничего. А мне наоборот: чем больше шумит (радио, телевизор, пылесос), чтобы жизнь шла, тогда я сплю прекрасно».
«Сам я очень позитивный человек и считаю, что искусство должно оставлять как минимум надежду, а как максимум — чувство, что все будет хорошо. Даже когда Отелло душит Дездемону!»
«Вообще я не люблю перемены. Я их боюсь. Все время сомневаюсь... В свое время меня звали уехать в Израиль. У меня было несколько возможностей эмигрировать, но в моей жизни все слишком тесно связано с языком. Если я не могу пошутить на другом языке — я не человек. Животное. Примитивное животное. Или примитивный человек».
«Вера — это одно, а национальность — совсем другое. Ненавижу лозунги типа «Россия для русских», «Израиль для евреев». Почему этим надо так кичиться? Мир такой маленький, ребята, живите где хотите!»
«Сейчас «патриотизм» — это что-то такое затертое, имеющее нарицательное значение. Я уже с подозрением отношусь к людям, которые кричат: «Любовь к Родине!» А в принципе, это прекрасное чувство воспитанного человека».
«Нам сегодня так не хватает сопереживания. Так много ненависти в связи со всем, с войнами...»
«Глупый человек не может быть хорошим. Я это понял с возрастом, потому что глупый человек не видит разницы между хорошим поступком и плохим».
«Мне не хватает свободного времени. Даже летом. Последние 20 лет прошли без отпуска. Ближайшая перспектива отдохнуть — на пенсии».
«Надо и грустить, и влюбляться, и улыбаться, и ненавидеть. Как без этого? Главное — трезво оценивать себя со стороны и относиться к себе иронично. Как только начинаешь воспринимать себя серьезно — все, конец».
«Мне бы хотелось, чтобы люди были добрее, чтобы люди не озлобились, чтобы слышали друг друга. Мне так тревожно, что в наше время много злобы и недоверия. Мне бы хотелось, чтобы люди доверяли друг другу и понимали позицию другого человека. Не сердились на нее, а понимали».
